Съежившись в клубок, обезумевшая от страха, она ждала приговора и только тихо стонала.
Но произошло что-то необыкновенное… Арбогаст посмотрел на старуху и солдат каким-то загадочным взглядом и двинулся вперед, не сказав ни слова.
Он шел вдоль стены с глазами, опущенными книзу, не слыша переклички стражи, которая при виде короля обменивалась ночным паролем. Время от времени он останавливался, смотрел на звездное небо, что-то шептал и опять шел дальше.
В его сердце шла страшная борьба оскорбленного самолюбия с сознанием долга. Свободный франк, потомок непримиримых врагов Римского государства боролся в нем с приверженцем Феодосия.
Он вернулся домой и спросил глашатая, дремавшего в сенях на лавке:
– Славный Евгений удалился уже на отдых?
– Славный Евгений еще занимается, божественный государь, – отвечал невольник, став на колени.
Арбогаст вошел в большую залу, заставленную тремя рядами столов. За одним из них сидел Евгений, нагнувшись над кипой пергаментов, которые он просматривал.
Увидев короля, он быстро поднялся с кресла.
– Завтра ты отправишь двух послов, – сказал ему Арбогаст. – Пресвитер Аполлоний поедет в Константинополь к императору Феодосию, чтобы отвратить его гневную руку от Рима. Трое самых красноречивых советников сенаторского звания пусть поедут к королю Фравитте с дарами от меня и ласковым словом. Я на некоторое время хочу заключить перемирие с франками, потому что вижу, что мне необходимо покинуть берега Мозеля для Виенны. Посольство к франкам будет сопровождать Арбитр со своим легионом.
– Все будет сделано по твоему приказу, король, – отвечал Евгений, наклонив голову.
II
Винфрид Фабриций лежал в своей приемной зале на мягкой софе и внимательно вглядывался в худое, преждевременно увядшее лицо человека низкого роста, который стоял перед ним, небрежно завернувшись в грязную тогу.
– Мне говорили, что ты ревностный слуга истинного Бога, – начал Фабриций, не поднимаясь с софы.
– Все мои помыслы и каждый час дня я посвятил Творцу неба и земли и Его распятому Сыну, нашему Господу Иисусу Христу, – отвечал дьякон Прокопий.
– Человеку, столь сведущему в нашей религии, – сказал Фабриций, – не нужно напоминать, что Добрый Пастырь более радуется обращению одной заблудившейся овцы, чем девяноста девяти праведникам. Взялся ли бы ты за обращение грешницы, омраченной языческими предрассудками?
– Я не одну уже поклонницу римского суеверия облек в одежду оглашенной.
– Но ту, которую я хочу доверить твоему попечению, ты не убедишь словом кротости и любви. Ты должен знать также пути и средства, действующие на разум.
– Прежде чем стать дьяконом, я был ритором.
На желтом лице дьякона светились бесстрастные глаза человека, который не отступит ни перед каким препятствием.
– Если ты исполнишь это трудное дело, – продолжал Фабриций, довольный своим исследованием, – я замолвлю о тебе слово божественному Валентиниану и постараюсь добыть для тебя епископство в Галлии. Но я требую от тебя не одного только красноречия. Пока ты не обратишь в христианскую веру ту язычницу, до тех пор ты не будешь расспрашивать меня ни о чем и будешь подчиняться моим приказаниям с покорностью невольника.
Когда воевода напомнил об епископстве, глаза Прокопия на мгновение вспыхнули радостным огнем.
– Я буду смотреть только в душу этой язычницы, – отвечал он, – и вслушиваться только в ее грешные помыслы, чтобы найти дорогу к ее разуму. Я буду глух и слеп ко всему, что происходит вокруг меня. Распоряжайся мной, как своим невольником.
Воевода дал знак Теодориху, который оберегал двери от любопытства слуг, и сказал:
– Пусть дворецкий даст ему две теплые туники, меховое одеяло и воинский плащ.
Потом он обратился к Прокопию и сказал повелительным голосом:
– Ты сегодня же оставишь Рим и направишься по Аврелийской дороге, но не скажешь никому, куда уезжаешь. В Луне ты остановишься в почтовой гостинице и дождешься вот этого моего слугу и поверенного (он указал рукой на Теодориха), а потом отправишься туда, куда он прикажет. Воля этого старика – моя воля. В Луне ты не будешь завязывать никаких знакомств. Когда прибудешь на место, не щади красноречия и молитв для обращения язычницы, чтобы я тебя мог как можно скорее наградить епископством. Мир с тобой, дьякон.
– Я буду молить Предвечного Бога, чтобы Он вложил в мой голос огонь, а в слова силу истины. Мир с тобой, воевода.