Он подозвал городского сторожа.
– Я вижу, что город одевается в траур, – спросил он подбежавшего к нему сторожа. – Разве умер кто-нибудь из знатных?
– Боги наслали на Рим страшное несчастье, знаменитый господин! – ответил старик.
– Несчастье?
Фабриций силился сохранить спокойствие.
– Несчастье, говоришь ты? – повторил он беззвучным голосом. – Разве ангел смерти коснулся своими крылами кого-нибудь из сенаторов?
Он затаил дыхание и ждал, хотя нетерпение терзало его нервы, как ветер листья осины.
– Какие-то злодеи на Тибуртинской дороге напали на святейшую Фаусту Авзонию и увезли ее на север.
Сторож поднял руки к небу и воскликнул от души:
– Будь они прокляты! Пусть после смерти земля выбросит их из своих недр, чтобы они не знали покоя в царстве теней! Пусть отец богов осудит их на муки Тантала за оскорбление, горе и позор Рима!
На глазах язычника блеснули слезы.
Фабриций перевел дыхание.
– Кто же принес эту печальную весть в город? – спросил он.
– Свидетелем безбожного насилия был какой-то старик.
– Может быть, он узнал похитителей? – быстро перебил Фабриций сторожа.
– У злодеев на головах были капюшоны, а на лицах черные маски. Пусть их поразят громы Юпитера!
Фабриций пришпорил лошадь и поскакал к Палатину. Везде по дороге виднелись запертые магазины, мастерские и погруженные в печаль люди. Мужчины, одетые в черные тоги, спешили в храмы. Женщины из народа вопили на улицах, рвали на себе волосы, посыпали пылью одежду.
Воевода, глядя на это искреннее отчаяние, понимал, как тяжело он оскорбил чувства язычников.
Напрасно он убеждал себя, что оскорбление, нанесенное идолопоклонникам, не есть оскорбление, что, обращая весталку в христианство, он оказывает услугу своей вере. Проклятия сторожа звенели в его ушах, проникали в его мозг, в его сердце, пробуждая в нем совесть солдата.
Он похитил Фаусту, как потаенный убийца, вступил в союз с простыми разбойниками. Не в открытой битве он вырвал из пасти судьбы свое счастье.
Когда он въезжал на Палатин, навстречу ему выехал отряд конницы. Это Флавиан послал их в погоню.
Румянец стыда залил лицо Фабриция.
Теперь он был лжецом, он, который укорял Флавиана в предательстве. И лжецом, во сто раз более достойным презрения, ибо если префект претории старался усыпить его бдительность, то делал это из любви к родине, а его преступление породила обыденная человеческая страсть.
Опустив глаза, Фабриций отдал прислуге лошадь. Ему казалось, что все удивленными взглядами следят за его движениями.
Он не вошел в дом. Начальник его канцелярии предстал бы немедленно перед ним с новостью, которая потрясла весь город. Усердный чиновник будет ему говорить о Фаусте Авзонии, будет строить предположения, мучить его догадками. А может быть, он спросит его о Теодорихе и аллеманах, посланных вчера ночью без его ведома.
Фабриций не чувствовал себя достаточно спокойным, чтобы удерживать любопытство своего чиновника в должных границах. Он хотел прийти в себя, восстановить нарушенное равновесие.
Быстро пройдя переднюю, он по боковым коридорам направился в сад, в котором невольники-германцы обрезали сухие ветки деревьев и подметали дорожки.
Он подошел к стене, оперся на нее и стал прислушиваться.
Снизу на него веяла неприятная, глухая тишина кладбища. В городе замерла всякая жизнь. Люди забыли о труде, о нуждах дня, о своих делах, угнетенные тяжестью всенародного несчастья.
И Фабриций все яснее понимал ужас своего поступка. Хотя он знал, что язычники окружают весталок особым суеверным уважением, но не представлял себе, что они так глубоко примут к сердцу оскорбление, нанесенное традициям долгих веков.
Он уже не мог отступить. Проступок, раз совершенный, влек за собой цепь лжи и низости. Его деятельность в Риме окончилась бы в ту минуту, когда язычники узнали бы о его безрассудстве. Говорил же ему граф Валенс, что отказ Феодосия не будет еще последним триумфом нового порядка. Пока Флавиана не заменит другой префект претории, до тех пор законы идолопоклонников не перестанут быть обязательными для древней столицы государства.
Пока Фабриций раздумывал о средствах сохранить тайну до полного обращения Фаусты, к нему осторожными шагами лисицы приблизился человек, одетый в дырявую тогу. Он самодовольно усмехался и шевелил пальцами, как бы считал деньги, и шел так тихо, что обратил внимание воеводы только тогда, когда проговорил:
– Привет твоей светлости приносит твой нижайший слуга, – сказал он слащавым голосом, весь согнувшись в дугу.