Женщины тотчас примолкли.
— Напоследок, — продолжал цуцанин, — нас обоих, меня и Йокаша, ранило на Вучьем Долу, но в Цетине не понесли, чтобы русские не лечили. На третий день Йокаш помер, а узнал я об этом только через неделю, потому что лежал без сознания. Ранило меня не тяжело — пробило лопатку, выздоровел я недели через четыре, а у брата пуля попала в левый бок и вышла между ребер справа. Врачи говорили, будто она вырвала кусок сердца, и при всем том Йокаш еще прожил три дня! Подумайте, какая силища была в человеке! — Цуцанин снял капицу, утер ладонью затылок, потом лоб и, наконец, обеими ладонями щеки, точно умылся.
— Эх, Лакич, сколько сейчас обездоленных семей! — сказал Вуко. — Вот бабка потеряла под Баром единственного сына, а сейчас внука провожает на чужую сторонушку. Я знаю одного нашего црмничанина, у которого погибло на Сутормане трое сыновей, а ему перевалило за семьдесят. Им тяжелее, чем тебе! До утра не перечислишь, скольких только я знаю, которым горше, чем тебе…
Парни из Риекской нахии наперебой принялись рассказывать поначалу о самих себе, кто кого потерял в последнюю войну, затем о других — и пошло поминанье за поминаньем.
Тянулось это довольно долго. Цуцанин внимательно слушал каждого, а поскольку верхняя губа у него была приподнята и под ней сверкали крупные белые зубы, то казалось, будто он смеется. Воспользовавшись паузой, он тряхнул головой и промолвил:
— Вот, вот, утешили, как же! Бросьте, люди добрые! Словно я и раньше не знал, что после этой войны в Черногории нет семьи, у которой не было бы свежих могил, а то и целого кладбища! Или, думаете, я не могу утешиться, забыть геройски погибших братьев? Ах, господи боже, да будь их у меня сотня и все бы они сложили головы за Черногорию — я не роптал бы! Но вот беда: покуда жив, надо есть, не ложиться же в могилу живым. Отправляясь на войну, урожай мы не убрали, скотину продали, продали и старинное оружие: два выложенных серебром пистолета и дамасское ружье; одного серебра на пол-оки; покойный отец не отдал бы за них и собственную голову, а мы их продали за двадцать талеров в Которе. Когда рана зажила, я снова ушел на войну. Хлеба не было, пришлось грызть сухую лепешку. Когда замирились, воротился я к покинутому очагу. Это был уже не дом, а развалина, разве только что волкам в ней жить…
— А что случилось с молодой вдовой? — спросили женщины.
— Что случилось? Вернулась к себе домой, еще и война не кончилась… Чего ей голодать в пустом доме?
— Эх, милый Лала, и в этом ты не одинок! — сказал Вуко, улыбаясь. — Погляди на нас, на своих случайных товарищей! Мы что, от богатства да достатка идем скитаться по белу свету?
— Знаю… простите! — сказал цуцанин, чуть приподнимая капицу. — Но ведь каждому сдается, что его горе самое горькое. Я, можно сказать, покуда еще в силе, себе на корку хлеба заработаю, а сколько таких на нашей земле, что даже этого не могут! Надеялся, что смогу жить на своей земле, где жили мои предки, со временем обзавестись семьей, чтобы было кому ходить за мной в старости, закрыть мертвому глаза! И, конечно, я знаю, что есть тысячи черногорцев, более достойных, чем я и вы, которых эта война покалечила и которым в сто раз хуже, потому что у них на шее семьи!
— Ей-богу, правильно! — подтвердили все хором.
— Вот так-то, но я забылся — вместо того чтобы начать с одного конца, более для вас важного, начал с другого… Итак, мыкался я некоторое время по Цуцам в надежде подыскать кого-нибудь, чтобы вспахать землю, и упросить родичей подсобить во всем прочем. Но, брат, своя рубашка ближе к телу — всяк своей бедой занят. Что делать? Думал, прикидывал и так и этак и решил отправиться в Цетине. И прямо в Билярду{24}. «Дайте мне, говорю, паспорт!» — «Куда?» — спрашивают. «В Сербию», — говорю. «А что собираешься делать в Сербии?» — спрашивают они. «Там у меня родственники, клянусь богом! Лет двадцать назад туда перебежали мои родичи, у них-то и устроюсь». — «Не можем, говорят, мы тебе дать в Сербию паспорт, если хочешь в Турцию, пожалуйста, или, скажем, в Болгарию, или в Грецию». Я готов был лопнуть с досады! Неужто, думаю, идти на погибель к чужим людям? Но опять же, думаю, к своим не пустят! И с каких пор туда никого не пускают? В самом деле, Вуко, почему закрыта сербская граница, ведь туда наш народ всегда уходил в тяжелые времена?
— Тхе… последние войны их тоже разорили и осиротили, вот народ и жмется…
— Дело не в том! — вмешалась какая-то молодка. — Чего им жаться, коли земли у них пропасть — можно, сказывают, две Черногории прокормить! А раз многие погибли, то ведь лучше, чтобы народ множился, если бог дал, где множиться. Нет, я знаю…