Расхаживая взад и вперед, Девятый поглядывал на часы и всматривался в конец улицы, откуда появлялся Славо, пока наконец не замечал одного, двоих, троих или целую группу островитян; тогда Девятый отправлялся в комнату на первом этаже, усаживался на диван, надевал черную капу и принимался перебирать четки.
Разве могут островитяне пройти мимо старинного дворца М-вича? Улица святого Франциска единственный к нему путь, и совершают они его не только во время сбора винограда и не только для того, чтобы доложить господину об урожае. Высадившись на берег, мужчины и женщины с различных островов постоят на берегу и, прежде чем разойтись, окинут друг друга опасливыми и настороженными взглядами. Кое-кто отправляется по своим делам, но большинство медленно и молча идут к улице святого Франциска. Кроме отрывочных вопросов да ответов, не слышно никаких разговоров.
Однако стоит поглядеть на круглые, добродушные лица наших островитян, когда они наконец приблизятся к дворцу! Надежда, страх, затаенная ненависть, даже отчаяние — все это разом пробивается наружу. Вскоре сквозь открытое окно можно услышать такие разговоры:
— Синьор граф! За мною двести долга, проценты я внес в прошлом году, а у вас получается, будто долг вырос! Скажите, ради бога, как мог он вырасти?
— Слушай, ты! — зычным голосом отвечает Девятый. Граф почти всегда начинает разговор с этого: «Слушай, ты». — Ежели думаешь, что я тебя обсчитал, ступай-ка, брат, в суд… Нет, нет, нет, нет! И слушать не хочу, ступай в суд… Но даю слово: ты у меня попляшешь! Ни одного дня не стану ждать!..
— Клянусь Иисусом, нечем мне сейчас заплатить процент, — уверяет другой. — Нечем, хоть режьте! Но молю вас, как молит сей распятый, подождите, пока пришлет сын…
— Молчи, скотина! — гремит граф. — Разве люди могут молить, как Иисус? Прости, господи! — Он поднимается, снимает капу и истово крестится.
— Прошу вас, как бога, потерпите, пока сын пришлет денег из Омерики.
— Слушай, ты, хоть ноги здесь протяни, все равно не поверю, ты уже дважды обманул меня с этим своим сыном «из Омерики». Убирайся!
— Что же со мной, несчастной, убогой вдовой, будет, ежели ты не смилуешься, — причитает женщина.
— А при чем тут я, моя дорогая? По одежке протягивай ножки. Жаль мне тебя, но ничем не могу помочь…
— Как не можешь, ваша светлость, ведь…
— Образумься, женщина, я не в силах тебе помочь, бумаги ушли своим путем. Сейчас я не властен приказать суду остановить конфискацию имущества. Ступай, добрая женщина, ступай! Порой слышались и такие речи:
— Клянусь святым Франциском, твоим патроном, я дошел до… до… до… Эх! Бессердечный ты человек!..
Другой:
— Покончу с собой, поверьте, граф, утоплюсь; не жаль меня, смилуйтесь хоть над моими сиротами!
Третий:
— Клянусь всеми святыми, какие есть на небе, возьму адвоката, найду дорогу к губернатору, к министру, к королю, к самому дьяволу в пекло, разорюсь дотла, но не будет по-твоему!..
Но Девятый хорошо знал свой народ; знал, что бояться ему нечего, и потому на все угрозы лишь пожимал плечами и особо дерзких выгонял.
Только однажды доставил ему много волнений один крестьянин, у которого тоже чудесным образом вырос долг. После тщетных просьб крестьянин вытащил нож, и, не перехвати И-хан его руку, крестьянин всадил бы его в Девятого. С тех пор граф не ссужал больше денег горячим приморцам и кровопийцам-влахам, а отравлял жизнь островитянам.
Иной раз должников собиралось столько, что они не вмещались в комнате, тогда И-хан впускал их по очереди. В таких случаях Девятому помогал некий писарек, вечно шнырявший возле дворца, а И-хан, открыв железный сундук, прятал в него более крупные векселя и вынимал деньги.
Вот в какого зверя превратился рыцарь времен бана Кулина и сердар плеяды Янковича!
И вот почему дворянин Славо Д. до глубины души презирал дворянина Илу Девятого М-вича.
В год падения дожа и завоевания Приморья французами, которые ввели новые законы{26}, дающие народу большие права, началось переселение бездомного люда в приморские города.
Шли отовсюду и в самых разнообразных национальных одеждах; шли с боснийской и хорватской границ, с гор, из глухих углов, одни — в шерстяных штанах-пеленгачах и черных обшитых золотом тюрбанах, другие — в полотняных портах-беневреках, с распахнутой грудью, все больше молодые и решительные парни. Кто нанялся в полицию, кто — в услужение, но большинство перебивалось со дня на день, занимаясь контрабандой и воровством.