И-хан подходил к настоятелю, прикладывался к его руке, потом входил за господами во двор и запирал ворота на засов.
Каменные ступени вели в высокую галерею с деревянным потолком и полом, выложенным из мелких разноцветных камней, гладким и ровным, словно цельный кусок мрамора. Вдоль галереи шли пять двустворчатых высоких дверей черного дерева с великолепной резьбой. Средние вели в просторный зал с таким же полом и потолком, как в галерее; по стенам стояли огромные венецианские зеркала, висели в золотых рамах портреты предков М-вичей и провидуров. Вокруг расставлены были удобные стулья, обтянутые зеленым шелком. Из зала через двери поменьше можно было пройти в четыре комнаты, тоже заставленные роскошной старинной мебелью.
В конце галереи была лестница, ведущая на второй этаж, куда сейчас все трое и направлялись. Наверху расположение такое же, только вместо зала — столовая, да комнат больше, и они потеснее. Гарофола, накрыв широкий стол на четыре персоны, развлекалась с Попочкой, которого неизменно приносили из башни к обеду и к ужину. Девятый усаживался во главе стола, Десятый справа, напротив Гарофолы, а чуть подальше в сторонке И-хан. Старая, испитая кухарка с сизым носом, одетая наполовину по-крестьянски, наполовину по-городски, вносила суп. На обратном пути и она не могла не кинуть ласковое слово обожаемой птице.
Покуда они едят, послушайте, что нее, собственно, запомнил наш славный Попка.
Попугай являлся после Девятого старейшим обитателем дворца М-вичей. Помнил он единственного наследника, графа Илу Девятого, легкомысленным и богатым юношей еще при французах, когда были отменены дворянские привилегии. Попка помнил и свадьбу Девятого, помнил, как его кормила из собственных рук графиня Матильда, дочь знатных Д-чей, взбалмошная красавица аристократка. Попочка был свидетелем их первой любви, а в дальнейшем ненависти. Только один Попочка знал наверняка, правда ли то, о чем шептались в городе… Некий молодой полковник был частым, хоть и незваным гостем в замке. Наконец однажды на заре до Попочки донесся из большой спальной комнаты, что на втором этаже, писк маленького Десятого, а к вечеру того же дня испустила дух Матильда. Таким образом, не суждено было ни матери растить ребенка, ни полковнику стать его крестным отцом, как было условлено.
Попочка оказался великим утешением для маленького графа, которого кормили больше лекарствами, чем грудью Гарофолы.
Но вот Десятый достиг того возраста, когда дети идут в начальную школу, и отец нанял ему мэтра Луйо — отставного учителя. Но с болезненным барчуком Луйо мучился больше, чем некогда с пятью-шестью десятками бойких крестьянских ребятишек. С ними он хоть и возился целые дни, зато был для них царь и бог: одного поставит на колени на гравий, другого заставит стоять на одной ноге, третьего — вытянувшись в струнку, тому всыплет по задней части, этому отобьет ладони линейкой, а частенько схватит учебник закона божьего и давай молотить им направо и налево по головам да по спинам! Так справлялся он двадцать лет с оравой дьяволят, а сейчас перед одним… стал меньше макового зернышка! Теперь Луйо сюсюкает со своим учеником якобы от чрезмерной любви. И только когда знатный ученик совсем отобьется от рук, — скажем, воткнет учителю в бок иглу, — только тогда Луйо вскочит и… нюхнув табаку в два раза больше обычного, серьезно заметит:
— Прошу вас, синьор граф, больше никогда этого не делать! А сейчас слушайте: бе, а, ба, бе, о, бо…
— Что это с Попочкой, синьор мэтр? Чего он там вертится? Уж не вошь ли у него завелась под крылом? — прерывает его ребенок.
Луйо осторожно растягивает попугаю крыло и, выпучив глаза за зеленоватыми стеклами очков, начинает искать насекомых. Затем наступает очередь заняться канарейкой Мими и единственным дроздом Кико. А там синьора Гарофола принесет синьору мэтру рюмку ракии и поговорит с ним (Луйо всегда беседовал с ней стоя), тем урок и кончался.
Узнав, что Луйо тайком стал приносить птичек, которых Гарофола также украдкой прятала в старой башне, Девятый пришел в ярость.
— Ты, ослодер этакий, — остановил он учителя подле конторы, — чтобы твоей ноги тут не было! Я плачу тебе за учение сына, а ты забиваешь ему голову всякими глупостями!