Так беседуя, они объехали гору. Показался городок. Лицо Бакони горело. Однако городок оказался хуже, чем он себе представлял. В небольшой долине сгрудились дома, а среди них торчали две-три колокольни. Работник перекрестился, за ним поп и Баконя. В нескольких шагах стояла корчма, перед ней толпились путники. Поп предложил завернуть в нее, выпить кофе и привести себя в порядок. Баконя согласился. Оба спешились, помылись, переоделись. И снова поехали рядышком, договариваясь о возвращении. Поп собирался обратно часа в три. Баконя предполагал сделать то же самое. Обратный его путь лежал не через Зврлево, а прямиком, мимо Большой остерии; до нее им было по дороге целых три часа езды. Оттуда до монастыря оставалось еще два часа, а на добром коне и того меньше, кстати, можно было и отдохнуть в знаменитой остерии. Договорившись встретиться в корчме у городской околицы, они расстались.
Баконя поехал по главной улице шагом, разглядывая дома, горожан, а особенно горожанок, где бы какая ни появилась. Те, которых он видел, представлялись ему одна другой краше, одна другой чище. По улицам сновали и крестьяне. Многие заречные здоровались с ним, но он стеснялся спросить, как отыскать монастырь. Добравшись до конца улицы, где находились самые большие магазины и где какая-то молоденькая горожанка посмотрела на него из окна, Баконя натянул повод, и серый стал пританцовывать. В тот же миг к нему подскочил какой-то оборванец в заношенной городской одежде с двумя ведрами. Оборванец остановился, посмотрел пристально на всадника, поставил ведра и, схватив лошадь за уздечку, крикнул:
— Баконя! Неужто ты?
Перед ним стоял Осел. Приземистый, раскосый Осел в городских обносках и босиком!
— Иди к черту, босяк, проказа! — крикнул Баконя и пришпорил коня. А Осел заорал во все горло:
— Эй, Космачонок, Баконя из Зврлева! Эй, лизоблюд, холуй и фратерский шпион, господином заделался, да! Ха-ха-ха! Погоди, браток, пойдем выпьем по чашке кофе! Ведь мы как-никак братья… Крест святой, братья, господа! Это холуй фратерский…
Баконя, кипя от негодования, свернул в первую же улицу и остановил лошадь перед какой-то старухой, которая, испугавшись его вида, кинулась наутек. Улочка была узкая, грязная, извилистая. Дома разные, одни с дворами, другие без дворов. В маленькой мрачной кафане распевали хриплыми голосами какие-то оборванцы. Рядом в окне первого этажа поднялась белая занавеска, выглянула рыжеволосая женщина и крикнула: