Когда по случаю сдачи Улциня в Боку прибыл международный флот{19}, в городе у нас собралось три-четыре адмирала, а офицеров, чиновников, солдат — и не спрашивай! Все скопом, как по команде, проследовали к «Матросу», а через неделю стали относиться к Розе, как и прочие завсегдатаи. Русского адмирала, человека приземистого, тучного и на первый взгляд довольно сурового, Роза очень быстро приручила, и он просто утопал в блаженстве, когда она заигрывала с ним. Звала его Роза «господин пузанчик». «Где же ты, господин пузанчик? Нелегкая тебя принесла, ведь ты мне самое сердце пронзил!» Они настолько сдружились, что при расставании Роза похлопывала адмирала по плечу. Можете себе представить изумление чопорных офицеров.
Однако больше всего Роза любила дразнить священников, особенно католических, и они бегали от нее, как от чумы. А если кто и попадался впросак, то, конечно, нездешний и лишь по неведению. Только, бывало, святой отец усядется, Роза, не допуская Малютку, спешит к нему сама. Гости уже понимают, в чем дело, и подсаживаются ближе. Поклонившись, она любезничает с ним, обхаживает и вдруг как ляпнет что-нибудь скоромное. Если служитель алтаря начнет браниться, то и Роза прикинется обиженной, вылупит на него глаза да как заорет во всю глотку: «А ты чего подмигиваешь, а? Думаешь, ежели молода, хороша да незамужняя, то всякий может, а?»
И при всем том Роза была довольно набожна. Мы уже упоминали, что перед Иисусом Христом у нее всегда горела лампада. Когда ей не спалось и не с кем было «заняться», она бралась за молитвенник. В церковь ходила по большим праздникам, а исповедовалась раз в году, на страстной, в монастыре святого Антония. За то ежегодно посылала окорок старому настоятелю. Постилась по средам и пятницам, а в великий пост — трижды в неделю. В канун православного праздника успения богородицы ничего не ела — «вялилась», как говорят островитяне. «Конечно, — уверяла она, — все святые сильны и милостивы, но православная богородица самая наичудотворная. Знаю я, собственными глазами видела!» Всякую шутку могла она позволить, только не над верой. Одному бедняге (таможенному чиновнику) так никогда и не простила того, что бросил в Иисуса Христа бобовое зернышко, погасил огонек и выщербил лампаду. По субботам Роза оделяла нищих сотней крейцеров и в тот день ни одного убогого не отпускала со своего порога с пустыми руками, хотя, кстати сказать, сопровождала эти дары далеко не благословениями.
Не знаю, то ли из благочестивых побуждений, то ли ей просто нравилось, Роза охотно кумилась. Бедные горожане пользовались этим. Были такие дома, где Роза крестила по пяти раз. Надо было видеть синьору Розу, когда, нарядившись в голубое платье из тяжелого шелка — из «настоящего венецианского шелка, — как уверяла она, — что купил покойный капитан Мато в самой Венеции в тот год, когда была холера», — и вдев в уши серьги с подвесками, она гордо шла с ребенком на руках в церковь. Поэтому полгорода и, конечно, все завсегдатаи величали ее кумой.
Роза была неграмотна. Мелкие долги записывала мелом Малютка большущими буквами и цифрами по краям полок. Для записи в книгу крупных долгов, а также для переписки с Триестом и друзьями Роза приспособила некоего синьора Зането, уволенного судебного пристава. И все же у нее была еще собственная бирка — грифельная доска, которую она бережно хранила под замком. Часто по вечерам, когда гостей оставалось немного, Роза вынимала доску и, вглядываясь в хитроумно начерченные значки, что-то выводила или стирала. Роза не запрещала заглядывать в нее посторонним, но никогда и никому не поверяла секрета своей тайнописи — всех этих черточек, крестиков, прямых и косых, звездочек, загогулин, скорпионов. По мнению одних посетителей, это были записи каких-то секретных долгов, другие полагали, что так она отмечала приход и расход, то есть подводила баланс. Но у Розы, как и у всех неграмотных торговцев, была отличная память; недаром она часто исправляла ошибки Зането, а Малютке никогда не позволяла рассчитываться с гостями. И только лишь… да почему бы и не сказать?.. только лишь после ужина она малость сбивалась со счету. А некоторые из гуляк самого низкого пошиба именно тогда и являлись, а потом открыто хвастали, что в это время они могут утаить при расчете по меньшей мере треть выпитого.