Не приехали!
Но каким же образом Роза очутилась утром в кафане? Да, Роза сидела на своем обычном месте, чуть веселее, но бледная как смерть. Обслуживала она торопливее, чем обычно, и несвязно рассказывала:
— Приехали мы ночью, в экипаже, ехали через Конавле. Он дома. Сейчас выйдет. Увидите! — И ни слова больше, твердит все то же, потирает руки и крестится…
В полдень вдруг вырос в дверях дюжий детина — настоящий великан, в серых брюках и просторном пиджаке. Плечи широченные — заслонил бы двоих, ноги что бревна, а на короткой, толстой шее голова под стать туловищу. Смотрит — будто с горы. Стал во весь рост на пороге, словно нарочно, чтоб им полюбовались, и тяжелой, неторопливой поступью проследовал в угол. За ним, точно моська за слоном, просеменил Иван. Уселись. Роза храбро направилась к ним и, глядя на обручальное кольцо на толстом пальце мужа, спросила, какой кофе он хочет — черный или с молоком.
— Да, пожалуй, с молоком, сангве де дио! — как из бочки прогудел Радул.
Все уставились на Радула, а он как ни в чем не бывало разглядывал картины по стенам, полки, часы, взглянул на Розу и опустил глаза, взял сигару, затянулся, выдохнул дым и снова принялся обозревать окружающее, всячески избегая смотреть на гостей. Бубнил что-то Ивану, но разобрать ничего нельзя было, кроме «сангве де дио!» Должно быть, это была его любимая поговорка, которую он вставлял кстати и некстати, потому что вдруг он произнес:
— Ну и жарища здесь, сангве де дио!
Всякому диву приходит конец, пришел и этому. Гостям надоело, и они разбрелись.
Мало-помалу Радул стал разговорчивей. Засучил рукава и принялся обслуживать посетителей. И рассказывал, рассказывал. Держался он довольно мило, и нельзя сказать, чтобы слишком много врал. Работал он в рудниках, торговал, был рыбаком, матросом, надсмотрщиком на крупных плантациях, воевал как солдат за освобождение рабов, правда попеременно то в союзнической армии, то в южной, был и… да чем только он не был, сангве де дио!
Вскоре стало известно, что он привез не одну сотню долларов, да, впрочем, сразу было видно, что человек он стоящий и работящий.
— Господи, пусть бы так все осталось, лучше и не надо! — твердила Роза, которая за десять дней настолько привыкла к мужу, что переняла уже его поговорку. И каждую минуту они в один голос восклицали: «Сангве де дио!»
Прошло два года. Один человек, уехавший из Нови вскоре после прибытия Радула, встретился в пути со знакомым новлянином и спросил, как поживает Роза.
— Хорошо! — ответил новлянин.
— А Радул?
— И он неплохо. Сын у него.
— Сын, у кого, дай бог ему счастья?
— Да у Радула!
— От…
— Нет, помнишь ту… что звали Гусеницей? Дьявол их знает! Сам признался…
— Понятно, но скажи, Роза с ним развелась?
— Нет, ей-богу!
— А Гусеницу выгнали?
— Да нет же, ей-богу! Она за кормилицу.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Мать кормит младенца грудью, а Роза нянчит его, с рук не спускает, разве только когда он спит.
— Роза нянчится с ребенком?
— Она, брат, ни на что больше не обращает внимания. Забросила все — и кафану, и гостей, только с этим байстрюком и возится…
Эх, сангве де дио, чего только не бывает в этом удивительном мире!
1887
ЗЛОДЕЯНИЕ БОЛТУНА
Существуют ли домовые, колдуны, ведьмы, упыри, оборотни, бабы-яги и прочая нежить?
В нашем городе — Рибнике, лежащем посреди далматинского Приморья, едва ли кто в этом сомневается. А ведь в Рибнике почти четыре тысячи крещеных душ, и если такая уйма народу верит, то это, значит, не шутки.
Да к тому же есть и доказательства!
Как так нет ведьм? А кто же навел беду на дом Луетича? Это знает весь Рибник, не забудут о страшном происшествии и последующие поколения! Потому справедливость требует, чтобы я как сын Рибника, раз уж судьбе было угодно сделать меня грамотным, записал все, как было: пусть это станет известным далеко кругом.
Шпирак Луетич, богатый рибницкий крестьянин, овдовел в расцвете сил, но, будучи хорошим отцом, не захотел своим малым детям приводить мачеху. Детей было пятеро: Илия, Аница, Митар, Перо и Симо, которого еще в детстве прозвали «Болтуном», ибо там, где другой обошелся бы десятью словами, Симо требовалось сто. Шпирак был для них и отцом и матерью; все хвалили доброго крестьянина, особенно женщины прославляли его прекрасное сердце. Впрочем, Шпирак мог гордиться делом своих рук, потому что вряд ли какому родителю удавалось взрастить лучше цветы юности, а о большем согласии и любви, чем те, что царили в их доме, никто и мечтать не смел.