— Мы любя звали его дедом, а ему недавно лишь перевалило за пятьдесят, — добавил один из соседей. — Ведь ни одного зуба плохого у него не найти, глаза, как у сокола, лицо всегда румяное. Да что говорить, копал наравне с сыновьями, запросто закидывал на мула ношу в пятьдесят ок, ходил без устали целый день — так сказать, мужчина был в полном соку, и вдруг, поди ты, — скончался!.. Господи, чего только не бывает на этом свете…
Сыновья, Аница и Мария окаменели, не зная, сон ли это или явь. Опамятовавшись, Мария, ударяя себя кулаками в голову, заголосила: «Горе мне, грешной!» Аница упала без чувств. Илия, Митар и Перо опустились перед покойником на колени. Болтун, подбоченясь, забегал по комнате и закричал:
— Эх, отец, бедный отец, вот как будешь ты нянчить внука!.. Стряслась лихая беда, ждал ты ее!.. Ах, если бы я знал!..
Люди бросились их утешать.
Убитая горем Аница все же сообразила, что может случиться еще большее несчастье, и повисла на шее у Болтуна. Джуро, ее муж, помог уговорить Болтуна уйти к ним, пока не утихнет первая боль.
Убрав, как положено, покойника, свои и чужие уселись вокруг него. Мария по-прежнему твердила те же три слова: «Горе мне, грешной!» Все знали, что Мария красноречивой не была, однако сейчас каждому показалось странным, что ее язык не пролепечет что-нибудь другое. А когда и крестьяне услыхали, как она прошлой ночью стонала, как сразу вслед за тем занемог свекор, они тотчас разгадали причину его смерти. Все строили догадки, от какой болезни умер Шпирак, но никто не решился высказать прямо то, в чем был убежден и что вертелось на кончике языка. Может, какая женщина и выболтала бы что-нибудь, не будь у нее перед глазами крепких кулаков Илии.
Бедняга Митар из кожи лез, чтобы отвлечь людей от страшной правды. Под конец он сказал:
— Ступайте, люди, что попусту воду в ступе толочь. На все божья воля — и в животе и в смерти!
Священник ночь напролет читал Евангелие. Болтун успокоился подле братьев. Аница тихонько причитала у изголовья покойного, Мария забилась в каморку…
Тяжко было Луетичам отправляться утром на работу, не слыша любимого голоса, который они привыкли слышать с тех пор, как себя помнили. Суровая правда забывалась лишь во сне, но тем ярче она вставала перед отдохнувшим мозгом и на голодный желудок. Каково было им днем, каково ночью, может знать только тот, кто пережил такое горе. Митар ободрял братьев:
— Будем работать и молить бога, чтобы не стряслась какая другая беда!
Но злой рок не дал им передышки.
На второй неделе великого поста пришли повестки всем парням рибницкой общины от двадцати до двадцати четырех лет с приказом собраться на площади. И Митар Луетич оказался среди них. Едва только молодые люди сошлись, их окружили со всех сторон солдаты, а судья с балкона суда прочел приказ цесаря о том, что и в Далмации производится рекрутский набор и он надеется, что далматинцы будут храбрецами, каковыми были испокон веку, и будут верны цесарю. После этого парней начали вызывать поименно и в чем мать родила взвешивать, измерять и почти всех забрали, объявив, что каждый обязан отслужить его величеству десять лет, и заставив принять присягу.
Отняли у Рибника его силу, его кормильцев!
В Рибнике траур, словно чума унесла самых лучших людей.
— Мы, далматинцы, испокон веков воины, а сейчас хотят, чтобы мы стали солдатами, — сетовали жители.
Однако это не помогло.
В воскресенье на крестопоклонной неделе, перед обедом, на берегу собрались почти все жители Рибника и окрестных сел, среди невероятного шума и гама отделили тех, которых определили «для царя», и посадили их на пароход.
Митар обнялся и расцеловался с Илией, Перо и Марией, потом отвел в сторону Болтуна и долго что-то ему толковал, размахивая руками; наконец они дважды облобызались, и, не оглядываясь, Митар взбежал по трапу…
Луетичи работали усерднее и дружнее прежнего, ища утешение в труде. Кто видел их за делом и не знал, какие раны они носят в сердце, мог им позавидовать. Только Илия очень уж побледнел. Сначала братья не обращали на это внимания, но, когда румянец так и не вернулся на его щеки, забеспокоились и начали уговаривать его полечиться. Но Илия и слушать не хотел. «Засорил желудок, и ничего больше». Он работал, надрывался, однако уже не мог скрыть, что день ото дня терял силы. Сначала он слегка покашливал, потом кашель усилился, и он стал харкать кровью. И однажды утром у его постели заметили лужицу крови. Испугавшись, он пообещал показаться врачу, но, когда тот явился, Илия повернулся к нему спиной, не сказал ни слова и не пожелал принять прописанное лекарство. Назавтра он поднялся и потащился на огород, где и свалился за работой; не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, он только дышал, как цыпленок, зажатый в руке. Снесли его домой. Пролежав два-три дня, он снова поднялся и пошел бродить по городку. Люди диву давались, глядя на живого мертвеца. Давно не видевшие и вовсе не узнавали его. Бедняга не раз слышал за спиной вопросы.