— Ты же сам вскрывал его и пришел после этого ко мне. Видел, что это не похоже на обычного человека. А теперь слушай внимательно. Казарин оставил записку. Ее никогда не вписывали в официальные отчеты, потому что она показалась слишком шизофреничной. Но она сохранилась в нашем архиве. Вот.
Он развернул пожелтевший лист.
«Он не мертв. Он не жив. Он наблюдает сквозь зеркала и витрины. Он ждет. Я вижу его тень в зрачках. И слышу Ее! Она старше. Она голодна.»
Боровский поднял глаза:
— Даня, это либо реально дьявольщина либо жуткая секта. В любом случае ты в опасности. Я бы бросил.
Даниил поднес к свету записку. Что-то было зачеркнуто, но он не мог разобрать. Боровский хотел еще что-то сказать, но только сжал губы и перекрестился.
Данила вышел из архива ближе к ночи. Снег пошел мокрый, вязкий. Свет фонарей расплывался в нем, превращая улицу в выцветший кадр из старого фильма.
Данила на секунду остановился, глядя в витрину аптеки. За стеклом стояла его собственная отраженная фигура. Казалось только, что лицо было не его.
Оно улыбнулось.
Данила сделал шаг назад.
В витрине снова был он как есть.
Пролог. Часть 3. Тень на Савеловском вокзале
На следующее утро в морге было неестественно тихо.
Лампы не жужжали. Сквозняк не шевелил занавески. Даже холодильные камеры будто затаили дыхание. Стол №3 пуст. Простыня аккуратно сложена. Папка с протоколами исчезла. Все стерильно. Слишком стерильно, как будто ничего и не было.
Саня стоял в коридоре, курил у открытого окна.
— Где тело? — Данила заговорил резко.
— Забрали, — Саня втянул дым и отвел глаза.
— Кто?
— Четверо. В черном. Без жетонов. Без слов. Приехали на фургоне без номеров. Сказали: «по особому распоряжению». Я не стал спорить.
— Сань, ну ты… Ну как так.
Данила побежал по коридору. Саня пожал плечами и медленно пошел за Данилой к компьютеру в каморку охраны.
Оказалось сегодня сбоило с самого утра, нет никакой записи камер у морга.
Данила медленно выдохнул. Все стало разваливаться. А может и наоборот, собираться в что-то, для чего у него не было ни слов, ни решений. Он пошел в кабинет, но не дошел: его телефон завибрировал в кармане.
Номер был скрыт. Он ответил.
— Данила Грачев?
Голос был женский, но без интонации. Словно прочитанный текст.
— Кто это?
— Ты проводил вскрытие объекта №42-ГМ. Это тело не аномалия. Это вестник. Ты в опасности.
— От кого?
— Не от «кого». От «чего». Оно уже знает, что ты его видел.
— Что ты хочешь?
— Ты должен найти медальон. Он — ключ. Без него ты не найдешь выход.
— Где?
— Савеловский вокзал. Камера хранения №19. Код 4207. У тебя есть час.
Связь оборвалась. Что ж решение пришло, но слов для него все еще не было.
Савеловский вокзал казался вполне обычным: табло рейсов, запах жареных пирожков, блестящий кафель. Но что-то в воздухе не давало дышать, будто слой невидимой пыли висел между людьми. И все происходящее, от объявлений до шагов, казалось существует в замедленной съемке.
Вот и камера хранения №19.
Экран мигал слабым синим огоньком. Данила набрал код: 4207.
Щелчок. Дверца открылась сама.
Внутри лежал старый конверт, потрепанный, с запахом пыли. Внутри была фотография: подъезд жилого дома. На обороте надпись от руки: «Новослободская, 42».
К фотографии приклеилась записка, написанная тонким почерком:
«Он спрятан у порога. Ниже тени. Между плитами. Там, где капает вода.»
В конверте было что-то еще, тяжелое. Данила вытряхнул конверт, и на ладонь выпал металлический жетон, странной формы: словно две капли, сросшиеся в глаз, серединка отсутствует, не хватает детали.
Сквозь вокзальную суету Данила почувствовал странный шорох. В зеркальной витрине зала отражение позади Данилы исказилось. Мужчина в сером пальто и гладкой маске стоял там, где никого не было. Он не двигался. Только смотрел.
Их глаза встретились в отражении.
Маска двинулась.
Из-под пальто вырвались серые, как пепел, щупальца-тени. Они не касались вещей, только света. Свет тускнел, куда бы они ни тянулись.
Данила сорвался с места. Люди не реагировали. Он почти врезался в старушку с чемоданом, проскочил мимо терминала и выскочил наружу.
Московский воздух ударил в лицо.
Он стоял посреди площади перед вокзалом, с фотографией дома в руке.
Дом 42. Подъезд. Плиты. Ниже тени.
Через сорок минут он стоял перед этим домом. Панельная девятиэтажка. Пустые балконы. Одна дверь шатается на петле. Под аркой пахнет влагой и гнилью.