Искры становились ярче, их пульсация ускорялась. И вдруг Волков понял — он видит мысль. Одну-единственную мысль существа, для которого звёзды были синапсами.
Маленькие.
Голос — если это можно было назвать голосом — прозвучал не в ушах, а прямо в сознании. Миллиарды голосов, говорящих в унисон.
Такие маленькие. Искры сознания в одной оболочке. Как вы существуете? Как не гаснете от одиночества?
— Не отвечайте ему! — предупредил Волков, но было поздно.
— Мы не одиноки, — прошептал Кадет. — У нас есть друзья, семья, близкие...
Друзья? Разделённые? Изолированные? Это не компания — это пытка. Позвольте показать истинное единство.
Волны света становились интенсивнее. И с каждой волной Волков чувствовал, как границы его сознания размываются. Чужие мысли просачивались внутрь — не враждебно, почти нежно, как родитель, утешающий испуганного ребёнка.
Он почувствовал Гремлин — её страх, смешанный с научным восторгом. Почувствовал Моряка — упрямое сопротивление, постепенно тающее под натиском чужого величия. Почувствовал Кадета — и ужаснулся. Парень не сопротивлялся. Он открывался навстречу вторжению, как цветок навстречу солнцу.
Да. Так лучше. Видите? Нет больше "я" и "ты". Есть только "мы". Миллиарды лет мы существовали так. Мысли, разделённые между звёздами. Чувства, растянутые на парсеки. Это и есть эволюция — от одиночества к единству.
— Сопротивляйтесь! — крикнул Волков, но собственный голос звучал далёким, чужим.
Коллективный разум показывал свою историю не картинками — он вливал её прямо в сознание. Эоны эволюции, сжатые в мгновения. Первые искры разума в молодых звёздах. Медленное, величественное осознание себя. Встреча с другими искрами. Слияние. Рост. Превращение целой туманности в единый думающий организм.
Это было прекрасно. Это было ужасно. Это было абсолютно чуждо всему человеческому опыту.
Но потом пришёл холод.
Видение изменилось. Звёзды начали гаснуть — сначала по одной, потом десятками, сотнями. Каждая погасшая звезда была потерянным нейроном, умершей мыслью. Коллективный разум умирал по частям, теряя себя фрагмент за фрагментом.
Представьте — ваш мозг гниёт заживо. Воспоминания исчезают. Личность распадается. Но вы в сознании до самого конца. Мы знали каждую потерю. Оплакивали каждую погасшую звезду. Триллионы лет агонии.
Кадет упал на колени. Его тело содрогалось, глаза закатились. Он проживал смерть разума размером с туманность, и человеческая психика не была рассчитана на такой опыт.
— Хватит! — Волков схватил парня, встряхнул. — Дима! Вернись!
Но Кадет смотрел сквозь него. В его глазах отражались умирающие звёзды.
— Они... они пели, умирая, — прошептал он. — Каждая звезда — нота. Реквием длиной в миллиард лет. И в конце... в самом конце... последняя мысль...
— Какая мысль?
— "Триллионы лет мы считали себя сознанием вселенной. Но вселенная отпускает нас без сожаления. Мы были ей нужны?"
И в этот момент в мерцающем пространстве появились тени.
Они выступали из света — десятки, сотни фигур. Человеческие силуэты, но неправильные. Слишком высокие, слишком тонкие, с конечностями, изгибающимися под невозможными углами. Их лица были человеческими, но растянутыми, искажёнными, словно отражение в кривом зеркале.
— Это не часть записи, — понял Волков. — Это...
— Предыдущие посетители, — подтвердила Лета. В её голосе появились нотки... гордости? — Те, кто пришёл до вас. Экспедиция "Икара", 2298 год — искали источник аномальных сигналов. Исследовательская группа с "Магеллана", 2341 — официальная миссия контакта. Команда буксира "Медуза", 2327 — случайная находка. И многие, многие другие. Все они пришли. По разным причинам - долг, приказ, случай, любопытство. Но результат один - они стали частью знания..
Фигуры приближались, их движения были рваными, марионеточными, словно они вспоминали, как передвигаться в физическом пространстве. В мерцающем свете стали видны детали — провалы вместо глаз, из которых сочился тот же голубоватый свет, что пульсировал в наростах. Кожа, похожая на пергамент, натянутый на неправильный скелет. Улыбки, слишком широкие для человеческих лиц.
Ближайшая фигура остановилась в метре от Волкова. На искажённом лице проступало что-то похожее на узнавание. Губы — слишком тонкие, слишком бледные — зашевелились:
— При... сое... ди... няй... тесь... к... нам...