— Что ты имеешь в виду? — спросил Волков, хотя уже догадывался об ответе.
— Она научилась. За двести лет заточения научилась использовать архив против него самого. Красть энергию. Красть материю. Красть... жизнь. Каждого, кто подходил слишком близко, она высасывала досуха. Поэтому мы запечатали сектор. Поэтому стёрли записи. Поэтому...
Дверь вздрогнула сильнее. Один из замков — органический — лопнул, брызнув светящейся жидкостью.
— Бежим, — скомандовал Волков. — Немедленно!
Но было поздно.
Коридор за их спинами начал меняться. Стены сдвигались, потолок опускался. Путь назад исчезал, словно станция загоняла их в угол.
— Ловушка, — понял Моряк. — Чёртова ловушка! Архив специально привёл нас сюда!
— Нет! — голос Леты звучал панически. — Это не я! Это она! Она научилась манипулировать системами! Создавать приманки! Я пыталась предупредить, но она перехватывала сообщения, искажала их!
Ещё один замок поддался. Дверь приоткрылась на сантиметр, и в щель просочился запах — сладковатый, тошнотворный, похожий на разложение.
— Есть другой выход? — крикнул Волков.
— Теоретически... вентиляция. Но она там тоже. Она везде в этом секторе. Как вирус. Как рак. Растёт, распространяется, поглощает...
Третий замок. Четвёртый. Дверь открывалась всё шире.
И тут Кадет сделал неожиданное. Он шагнул вперёд, к двери.
— Дима, нет!
— Подождите, — парень поднял руку. — Она хочет жить. Не умирать красиво, не становиться экспонатом. Просто жить. Разве это преступление?
Он подошёл к щели, заглянул внутрь.
— Я тебя слышу, — сказал он. — Двести лет одиночества. Двести лет борьбы. Ты устала. Но не сдалась. Это... впечатляет.
Из-за двери донёсся звук. Не рычание, не крик. Смех. Сухой, растрескавшийся, но несомненно человеческий смех.
А потом голос. Хриплый от долгого молчания, но сильный:
— Наконец-то... кто-то... понимает...
Последний замок поддался.
Дверь распахнулась.
И Волков увидел то, что двести лет выживало вопреки архиву.
Это была женщина. Изменённая, но не сломленная.
Она стояла в дверном проёме — высокая, атлетичного сложения, несмотря на явные трансформации. Кожа местами сохранила человеческий оттенок, местами переходила в серебристо-серые пластины, похожие на органическую броню. Седые волосы, коротко стриженные, с проблесками металлического блеска. Глаза...
Глаза были человеческими. Усталые от двух веков борьбы, но горящие несгибаемой волей.
Её правая рука была человеческой, сжимавшей какой-то инструмент. Левая... левая представляла собой сплетение из трёх мощных щупалец, двигавшихся с пугающей точностью. На теле остатки формы техника смешались с органическими наростами, но не хаотично — словно она научилась направлять трансформацию, использовать её.
— Посетители, — произнесла она, и её голос был удивительно мелодичным. — Живые посетители. Как... неожиданно.
Она сделала шаг вперёд. Движение было плавным, уверенным — двести лет в изоляции не сломили её, а закалили. За её спиной виднелась комната — странный гибрид мастерской и органической пещеры, где технологии срослись с живой материей в причудливом симбиозе.
Волков замер. Что-то в её силуэте показалось знакомым. Словно он уже видел эту фигуру... но где?
— Кто ты? — спросил Волков, инстинктивно опуская резак.
— Имя? — она наклонила голову, задумавшись. — Было имя. Мария? Марта? Маргарет? Неважно. Я — та, кто сказала "нет". Единственная, кто отказалась стать воспоминанием.
— Почему?
— Почему? — она засмеялась, и от этого смеха мороз пробежал по коже. — Они предложили мне вечность в обмен на жизнь. Сохранение в обмен на существование. Стать идеальной записью себя самой. Но запись — это не человек. Это труп, притворяющийся живым.
Она подошла ближе.
— Я выбрала борьбу. Боль. Голод. Безумие. Но я осталась собой. Не копией, не симуляцией — собой. И знаете что? — Она оскалилась в подобии улыбки. — Это того стоило.
— Ты убивала, — обвинил Моряк. — Лета сказал...
— Лета лжёт. Я забирала только тех, кто уже был потерян. Тех, кого архив почти поглотил. Давала им последний выбор — окончательная смерть или присоединение ко мне. Некоторые выбирали смерть. Другие... другие стали частью моей борьбы.
— Это безумие!
— Да! — она вскинула руки. — Безумие! Прекрасное, яростное, человеческое безумие! Лучше быть безумной и живой, чем разумной и мёртвой!