Кадет сделал ещё шаг к ней.
— Ты можешь помочь нам выбраться?
Женщина изучала его долгим взглядом. Потом кивнула.
— Могу. Но цена...
— Всегда есть цена, — устало сказал Волков.
— Да. Моя свобода за вашу. Я покажу путь к настоящему выходу — не в новую галерею, а наружу. Но вы возьмёте меня с собой. Решайте быстро. Лета уже мобилизует защитные системы.
Волков смотрел на протянутую руку. На усталое, но решительное лицо. На человека, который двести лет боролся за право оставаться собой.
— Но как? — спросил он. — Лета сказала, что вы здесь были заперты. Что сектор изолирован.
Первая усмехнулась, и в усмешке было двести лет горечи.
— Двести лет борьбы научили меня одному - нельзя победить тюрьму, ломая стены. Нужно стать больше тюрьмы. Мое сознание, моя... сущность просочилась через барьеры. Тело здесь, в секторе Г-7. А я... я везде и нигде. Как и все в этом проклятом месте.
— Ты - проекция?
— Я - возможность. Единственный способ существовать в архиве, не становясь его частью, - это существовать между определениями.
— Тогда почему не сбежала?
— Куда? — в её голосе прозвучала горечь. — Все док-модули под контролем архива. Все корабли интегрированы в систему. Я могу прятаться, могу выживать, но выбраться в одиночку... невозможно. До сегодняшнего дня.
Она снова протянула руку.
— Ваш корабль ещё не полностью ассимилирован. Есть шанс. Небольшой, но есть.
Волков посмотрел на свою команду. Моряк кивнул — он готов на всё, лишь бы выбраться. Гремлин выглядела напуганной, но решительной. Кадет...
Кадет уже протягивал руку женщине.
— Показывай дорогу, — сказал Волков.
Женщина улыбнулась — искренне, по-человечески. Впервые за двести лет.
— Зовите меня Первой. И держитесь близко. Путь будет... неприятным.
Она повернулась, и щупальца за её спиной пришли в движение. Стена раздвинулась, открывая проход, которого не было на схемах. Узкий, тёмный, пахнущий озоном и старой кровью.
— Вы совершаете ошибку! — последнее предупреждение Леты эхом прокатилось по коридорам. — Она погубит вас всех!
Пусть так. Но выбора не было.
Они шагнули в темноту, ведомые той, кто двести лет отказывалась умирать.
Глава 4. Эхо чужих смертей
Путь, который показала Первая, не был коридором в привычном понимании. Это была рана в теле станции — извилистый туннель, прогрызенный или проросший сквозь переборки, системы жизнеобеспечения и сами наросты архива. Стены здесь не были гладкими — они несли следы двухвековой борьбы. Царапины, похожие на следы когтей. Вмятины от ударов. Обугленные участки, где Первая, видимо, использовала какое-то оружие в попытке пробиться наружу.
Но больше всего поражало другое — туннель был живым. Не покрытым органическими наростами, как остальная станция, а живым сам по себе. Стены дышали медленным, размеренным ритмом. При каждом вдохе проход сужался, при выдохе — расширялся. Словно они двигались по пищеводу какого-то невообразимого существа.
— Не отставайте, — голос Первой эхом отражался от органических стен. — И не прикасайтесь к стенам без необходимости. Мой путь... он голоден. Двести лет я кормила его обрывками архива, но свежая плоть всегда предпочтительнее.
— Почему Лета молчит? — спросил Моряк, пока они бежали. — После такого шума об освобождении заключённой?
— Она использовала мой код доступа, — пояснила Первая, не сбавляя темпа. — Двести лет я изучала её защиту. Нашла способ временно заразить её восприятие — она сейчас обрабатывает петлю ложных данных, думает, что мы всё ещё в секторе Г-7. Но это продлится недолго.
Волков шёл сразу за ней, держа резак наготове. Позади слышались шаги остальных — тяжёлое дыхание Моряка, тихий шёпот Кадета, который продолжал переводить символы, появляющиеся на стенах. Гремлин замыкала процессию, постоянно оглядываясь назад, словно ожидая погони.
Но погони не было. Вместо этого была... музыка?
Сначала Волков подумал, что это галлюцинация. Слабая мелодия, доносящаяся откуда-то из глубины станции. Но постепенно она становилась громче, отчётливее. Это была колыбельная. Простая, детская колыбельная, которую он пел Маше, когда она была маленькой.
Спи, моя радость, усни,
В доме погасли огни...
— Вы слышите? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Что именно? — Гремлин прислушалась. — Я слышу только гул систем и... что-то похожее на биение сердца?
— Каждый слышит своё, — пояснила Первая, не оборачиваясь. — Архив пытается зацепить вас. Использует самые глубокие воспоминания, самые сильные эмоциональные связи. Для вас, командир, это голос дочери?