Волков не ответил. Колыбельная звучала всё ближе, и теперь он различал голос — детский, чистый, немного картавящий на "р". Маше было четыре, когда она начала подпевать ему. Четыре года, два месяца и семнадцать дней. Он помнил точно, потому что на следующий день улетел в свой первый дальний рейс.
— Не слушайте, — предупредила Первая. — Что бы вы ни слышали, это ложь. Красивая, убедительная. Архив не может воскресить мёртвых. Он может только имитировать их.
— Откуда вы знаете, что она мертва? — резко спросил Волков.
Первая остановилась, медленно повернулась. В полумраке туннеля её глаза светились слабым внутренним светом — побочный эффект двухвековой трансформации.
— Потому что живые не поют из стен космической станции в сотнях астрономических единиц от Земли, — сказала она почти мягко. — Простите. Я знаю, как это больно. В первые годы архив показывал мне мою семью. Мужа. Сына. Они умоляли меня сдаться, принять "дар" архива. Обещали, что мы будем вместе навечно. Всё ложь.
Она снова повернулась и продолжила путь. Но Волков заметил, как дрогнули её плечи при упоминании семьи. Двести лет, а боль никуда не делась.
Аварийное освещение вдоль стен мигнуло и стало ярче — признак того, что Лета восстанавливает контроль над энергосистемами. Нужно торопиться.
Туннель разветвился. Три прохода, уходящих в разные стороны. Первая остановилась, несколько секунд что-то прикидывала, а затем уверенно свернула в левый.
— Почему этот? — спросила Гремлин.
— Запах, — коротко ответила Первая. — Средний пахнет озоном — там высоковольтные кабели, архив электризовал их. Правый пахнет гнилью — там складированы неудачные эксперименты. А левый пахнет... почти свободой.
— Почти?
— Мы всё ещё внутри станции. Настоящей свободы не будет, пока не окажемся в открытом космосе. Но это ближайший путь к док-отсекам.
Они углубились в левый туннель. Здесь было теснее, приходилось идти согнувшись. Органические стены выделяли какую-то жидкость — не совсем слизь, не совсем конденсат. Она светилась слабым фосфоресцирующим светом, оставляя дорожку за каждым прикосновением. Где-то вдалеке послышался механический стон — системы перезапускались, архив латал дыры в своей структуре.
— Не давайте этой дряни попасть на кожу, — предупредила Первая. — Она содержит наномашины архива. Медленно, но верно перепишет вашу ДНК.
— Что? — Моряк отдёрнул руку от стены, о которую только что опёрся. — Какого чёрта вы раньше не сказали?
— Вы в скафандрах. Пока герметичность не нарушена, вы в безопасности. Но если есть хоть микротрещина...
Она не договорила. Не нужно было. Все понимали, что означает перезапись ДНК в этом месте.
Туннель снова вильнул, на этот раз вниз. Гравитация здесь работала странно — казалось, они спускаются по отвесной стене, но ноги уверенно стояли на "полу". Дезориентация накатывала волнами, заставляя хвататься за стены.
— База, приём, — Волков в очередной раз попытался связаться с кораблём. — Кто-нибудь...
Звук взорвался в наушники с такой силой, что он невольно вскрикнул. Но это была не просто статика. В белом шуме различались голоса — сотни, тысячи голосов, говорящих одновременно. И среди них...
— Папа? Папочка, ты где? Мне страшно, папа. Здесь темно. Здесь холодно. Почему ты меня оставил?
— Выключите связь! — рявкнула Первая. — Немедленно! Архив научился использовать радиоволны как носитель!
Он отключился, но было поздно. Образ уже закрепился в сознании. Маша, идущая к нему через пустоту. Маша, которой не должно здесь быть. Маша, которая...
— Шеф! — крик Гремлин вырвал его из транса. — Стены!
Он огляделся. Органические стены туннеля покрывались буграми, словно под поверхностью что-то двигалось. Бугры росли, вытягивались, начинали обретать форму. Лица. Десятки лиц проступали сквозь плоть стен. Искажённые, кричащие, умоляющие.
— Экспонаты, — прошептал Кадет. — Это же... это те, кого архив не смог полностью каталогизировать. Застрявшие между жизнью и записью.
Лица открывали рты в беззвучных криках. Некоторые были почти человеческими. Другие принадлежали существам, которых Волков не мог даже представить. Но в их выражении читалось одно и то же — агония существования, которое не может ни продолжиться, ни закончиться.
— Не смотрите на них, — приказала Первая, ускоряя шаг. — И не слушайте, если заговорят. Это ловушки архива. Он использует неудачные эксперименты как приманку для сочувствующих.