— Чего вы хотите? — спросил Волков.
— Понимания. — Лицо из кабелей изобразило подобие улыбки. — Вы думаете, я враг. Тюремщик. Мучитель. Но я — хранитель. Я спасаю то, что иначе было бы потеряно навсегда.
— Спасаете? Вы убиваете!
— Смерть — это потеря информации. Я предотвращаю потерю. Каждая цивилизация, каждое сознание продолжает существовать во мне. Разве это не лучше, чем пустота? Разве вечность в архиве не лучше, чем забвение?
— Но почему именно смерть? — настаивал Волков. — Почему не изучать жизнь?
— Жизнь хаотична. Непредсказуема. Постоянно меняется. — В голосе Леты появились нотки... раздражения? — Только в момент смерти сознание кристаллизуется. Становится... законченным. Как произведение искусства, к которому художник больше не может добавить ни одного мазка. Мы сохраняем шедевры, не наброски.
— Шедевры агонии?
— Агония — это честность. В ней невозможно лгать. Невозможно притворяться. Существо показывает свою истинную суть.
— А у них спрашивали? — вмешалась Гремлин. — У всех этих рас, которых вы "сохранили"?
— Умирающий редко выбирает смерть, если есть альтернатива. Даже такая... специфическая.
Лета повернула импровизированное лицо к Первой.
— Маргарет знает. Она единственная отказалась. И посмотрите на неё теперь. Двести лет боли. Двести лет одиночества. Двести лет медленного распада. Это ли не худшая судьба?
— Я осталась собой, — прорычала Первая.
— Собой? — в голосе Леты появились нотки искреннего удивления. — Посмотри на себя. Ты больше не человек. Не машина. Не часть архива. Ты — ошибка. Аномалия. Существование без категории.
— Свободное существование.
— Свобода — иллюзия. Мы все связаны. Причинами и следствиями. Прошлым и будущим. Я просто делаю эти связи видимыми. Осязаемыми. Вечными.
Волков почувствовал странное ощущение — словно что-то щупало его мысли. Мягко, почти нежно, но настойчиво.
— Прекрати!
— Я ничего не делаю, — ответила Лета. — Это архив реагирует на вас. Вы принесли столько боли, столько потерь. Он хочет исцелить. Хочет сохранить. Хочет дать смысл вашим страданиям.
По стенам побежали новые символы. Кадет читал их, его губы беззвучно шевелились.
— Она показывает... историю архива, — перевёл он. — Но это не то, что мы думали. Архив старше станции. Старше человечества. Он... он был найден. Не создан — найден.
— Где? — спросил Волков.
— В сигнале, — ответила Лета. — Первом настоящем сигнале внеземного происхождения. Мы думали, это послание. Приветствие. Оказалось — семя. Информационное семя, которое проросло в наших системах.
— Вы заражены, — понял Волков. — Вся станция — это инфекция.
— Эволюция. Следующий этап. Соединение органического и информационного. Вечность через запись. — Лета пульсировала быстрее. — И теперь это семя готово дать новые всходы. Через тебя Через твою боль. Через твою любовь к дочери.
Колыбельная зазвучала громче. Теперь не только в голове Волкова — во всём помещении.
— Она ведь мертва? — мягко спросила Лета. — Маленькая Маша. Погибла три года назад. Несчастный случай. Вы так и не успели попрощаться.
— Откуда ты...
— Я читаю боль. Она кричит громче любых слов. Но я могу вернуть её. Не саму Машу — но всё, что ты помнишь о ней. Каждый момент. Каждую улыбку. Каждое "папа". Вечно юную. Вечно любящую.
По стенам потекли образы. Маша в парке. Маша за рисованием. Маша, засыпающая под колыбельную. Все воспоминания Волкова, извлечённые и спроецированные.
— Это ложь, — прохрипел он.
— Это правда памяти. Разве не это единственная правда, которая имеет значение? Мёртвые живут в воспоминаниях живых. Я делаю эти воспоминания вечными.
— Шеф! — Моряк схватил его за плечо. — Не слушай её!
Но было поздно. Волков уже тянулся к образам на стене. Его пальцы почти коснулись проекции улыбающейся Маши. Время замедлилось — он видел каждую веснушку на её носу, каждую складочку на платье, которое она так любила. Синее, с жёлтыми подсолнухами. Она была в нём в тот день.
— Знаешь, в чём твоя проблема, Лета? — неожиданно заговорил Накамура.
Его голос прорезал транс как скальпель. Не просто слова — в интонации было что-то неправильное. Что-то слишком... человеческое для существа, которое пятьдесят лет притворялось частью машины.
Волков замер, пальцы в миллиметре от проекции. Лета тоже дрогнула — её внимание раздвоилось, часть всё ещё удерживала эмоциональную ловушку, часть развернулась к Накамуре.