— Запуск! — крикнул Волков.
Гремлин ударила по кнопке. Древние двигатели взревели, и капсула выстрелила в космос, унося их прочь от трансформирующейся станции. Но даже на расстоянии Волков чувствовал - что-то тянулось за ними. Не физически. Что-то более фундаментальное.
— Шеф, — голос Гремлин дрожал. — Мои руки...
Волков посмотрел. На коже Насти проступали едва заметные узоры - те же самые, что покрывали стены станции. Пока только контуры, призрачные и полупрозрачные. Но они были там.
— У меня тоже, — тихо сказал Моряк. Волков проверил собственные руки. Чистые. Пока.
— Мы заражены, — констатировал он.
— Мы изменены, — поправила Первая. — Разница есть. Заражённые не имеют выбора. Изменённые могут выбирать, кем стать.
— И кем мы станем?
— Не знаю. Но точно не архивом. Мы — мутация. Ошибка в их идеальной системе. — Она усмехнулась. — Иногда ошибки — это эволюция.
Капсула уносилась в черноту. Позади не осталось ничего — только изгиб пространства там, где реальность проглотила саму себя.
Четыре беглеца. Четыре носителя изменений. Четыре семени хаоса в упорядоченной вселенной.
История заканчивалась. История начиналась. А звёзды, как всегда, просто смотрели.
Глава 7. Некрополь звезд
Капсула дрейфовала в пустоте, которая не была пустой.
Волков смотрел на приборы, показывающие расстояние до станции — три тысячи километров, четыре, пять. Цифры росли с каждой секундой, создавая иллюзию побега. Но он знал правду ещё до того, как увидел первые наросты на внутренней стороне обшивки.
Они не сбежали. Они просто перешли из одной части организма в другую.
— Это невозможно, — прошептала Гремлин, глядя на свой сканер. Прибор показывал температуру снаружи — минус двести семьдесят по Цельсию. Абсолютный вакуум. Условия, в которых не может существовать органическая жизнь. — Но они растут. Видите? Растут!
Действительно, по внутренней поверхности капсулы расползались знакомые узоры. Те самые органические наросты, что покрывали стены "Мнемозины". Но здесь, в герметичном пространстве спасательной капсулы, их появление нарушало все законы физики.
Маргарет сидела в углу, её щупальца подрагивали в такт пульсации наростов.
— Вы думаете категориями физического пространства, — сказала она устало. — Расстояние, температура, вакуум. Но архив существует в информационном континууме. Мы были внутри него. Прикасались к его структурам. Дышали его воздухом. И теперь несём его печать. Куда бы мы ни летели, часть нас остаётся там.
— Можно это остановить? — спросил Моряк, не отрывая взгляда от органов управления.
— Остановить? — Маргарет усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Можно ли остановить собственные воспоминания? Можно ли запретить нейронам формировать связи? Архив теперь часть вашей биологии. Вопрос только в том, как быстро эта часть поглотит остальное.
Волков хотел возразить, сказать что-то обнадёживающее. Но слова застряли в горле, потому что в этот момент он увидел невозможное.
"Персефона" висела рядом с капсулой. В десяти метрах, не больше. Родной корабль, с вмятинами от микрометеоритов, с выцветшей эмблемой на борту. Но это было невозможно — они улетели от станции, а корабль остался пристыкованным к ней, поглощённый наростами.
— Галлюцинация, — сказал он вслух, пытаясь убедить себя.
— Все видят одну и ту же галлюцинацию? — спросил Моряк. — Потому что я тоже это вижу, Шеф.
И он был прав. Все четверо смотрели на призрачный корабль, висящий в пустоте. Но это была не совсем "Персефона", которую они знали. Корпус местами стал полупрозрачным, словно металл превратился в органическое стекло. Сквозь прозрачные участки были видны внутренности — коридоры, оплетённые пульсирующими наростами, каюты, превращённые в нечто среднее между коконами и утробами.
И команду. Остальных членов экипажа, которые остались на корабле.
Елена Воронова стояла в медотсеке, но медотсек изменился. Стены дышали, пульсировали, выделяли какую-то полупрозрачную жидкость. Операционный стол пророс корнями в пол, стал частью корабля. А Елена...
Она оперировала. Но на столе никого не было — только воздух, сгустившийся до почти видимой плотности. Её руки двигались с отточенной точностью хирурга, накладывая швы на пустоту, вводя препараты в никуда.
— Фракталлическая деменция, — бормотала она, работая. — Болезнь расы из туманности Ориона. Сознание дробится на бесконечное количество версий, каждая живёт в своей реальности. Летальность — сто процентов. Но я знаю лечение.