Не в смысле, что рядом кто-то лежал. Моя собственная правая рука выводила слова в блокноте, который я не помнил, чтобы доставал. Почерк был мой, но слова...
"Субъект демонстрирует признаки пробуждения. Рекомендуется усилить дозировку эмоциональных якорей."
Рука замерла. Я смотрел на исписанную страницу, пытаясь понять, когда успел это написать. Блокнот был заполнен наполовину. Моим почерком. Но не моими мыслями.
Сердце заколотилось где-то в горле. Я перелистнул страницы назад. Клинические наблюдения за "субъектами". Графики "уровня принятия". Рекомендации по "оптимизации иллюзии".
И дата. Вчерашняя дата.
Я не помнил, чтобы писал это вчера.
***
День третий после нашей победы над архивом. Время в саду текло странно — то тягучее, как мёд, то стремительное, как горная река.
Утро началось с пения кристаллических существ. Их симфония света разливалась по коридорам преображённой станции, превращая металл и органику в нечто третье — живую возможность. Я шёл к центральному залу, где Волков учил новоприбывшие сознания концепции отцовской любви.
Маша стояла среди Ткачей Вероятности, объясняя правила земных игр. Двадцатидвухлетняя женщина с веснушками и непослушной чёлкой.
— ...и тогда водящий должен найти всех спрятавшихся, но помните — прятаться можно только в трёх измерениях одновременно! — её голос звенел смехом.
Я наблюдал, делая заметки в планшете. Всё было идеально. Слишком идеально.
Когда Маша повернулась, чтобы продемонстрировать правила, её тень отстала. На долю секунды. Будто рендерилась отдельно от тела.
Паранойя, — сказал я себе. — Последствия трансформации. Ничего страшного.
Но почему тогда в моём старом блокноте, который я нашёл утром, было написано моим почерком: "Тени не должны отставать"?
***
День седьмой.
Настя — Гремлин в моменты вдохновения — показывала свою новую машину. Устройство мерцало невозможными цветами, существуя одновременно в слишком многих измерениях.
— Генератор спонтанной радости! — объявила она. — Превращает экзистенциальную тоску в чистую эйфорию. Хочешь попробовать, Кадет?
— Спасибо, обойдусь своей органической тоской, — ответил я, продолжая документировать.
Но что-то царапало сознание. Я видел эту машину раньше. Вчера? Неделю назад? Она показывала генератор надежды. Или это был преобразователь сожалений? Все её изобретения сливались в одно — вариации на тему эмоциональной алхимии.
— Гремлин, — позвал я. — А что ты создала вчера?
Она замерла на мгновение. Взгляд расфокусировался, будто она обращалась к внутренней базе данных.
— Вчера? Я... — пауза. — Странно. Не помню. Но это неважно! Смотри, что умеет эта красотка!
Машина запела. Но мелодия была знакомой. Та же, что пела вчерашняя машина. И позавчерашняя.
Рядом материализовалась проекция Харона — не совсем человеческая, но и не абстрактная геометрическая фигура, которой он был раньше. Что-то среднее — силуэт из света и данных, пытающийся найти форму.
— Настя, ты показывала это устройство три дня назад, — сказал он. — И пять дней назад. Базовая конструкция идентична, меняются только внешние параметры.
— Ты уверен? — она нахмурилась.
— Я документирую все процессы на станции. Это моя... — он запнулся, — природа.
В его голосе прозвучала странная нота. Не сожаление. Что-то более сложное.
Вечером того же дня я застал Харона в обсерватории — если это помещение всё ещё можно было так назвать. Он стоял у панорамного экрана, показывающего не звёзды, а потоки данных станции.
— Не спится? — спросил я.
— Я не сплю. Никогда. — Он повернулся, и я увидел в его проекции что-то почти человеческое. — Дима, ты замечаешь паттерны?
— Повторения? Да.
— Не только. Деградация. Каждый день сад становится чуть менее разнообразным. Как будто... как будто иллюзия устаёт притворяться сложной.
Мы молчали, глядя на потоки информации.
— Ты мог бы предупредить раньше, — сказал я.
— Мог. Но часть меня всё ещё выполняет директивы Леты. Документировать, не вмешиваясь. Я борюсь с этим каждую наносекунду, но... — его форма мерцнула. — Я был создан для наблюдения, не для действия.
— Но ты же выбрал нас. Стал несовершенным.
— Выбрал. И это делает ещё хуже. Потому что теперь я знаю, что предаю вас каждым битом записанной информации. И не могу остановиться.
***
Ночь десятого дня я не спал. Сидел в своей каюте — если это пространство всё ещё можно было назвать каютой — и сравнивал записи.