Вдруг вспомнились слова Октобера: «Нам пришла в голову мысль подослать конюха...» Не «мне пришла», а «нам». Пожалуй, предложил этот план именно Бекетт. Поэтому Октобер и вздохнул с облегчением, когда при нашей первой встрече Бекетт одобрил мою кандидатуру.
Я неспешно взвешивал эти не совсем связные мысли, безмятежно ожидая человека, который обеспечил успех всего дела. Я ждал его, чтобы попрощаться.
Раздался стук в дверь, и хорошенькая девушка принесла на подносе кофейник, кувшинчик со сливками, бледно-зеленую чашку с блюдцем. С улыбкой она спросила, не нужно ли мне что-то еще, и, получив отрицательный ответ, грациозно удалилась.
В моем сознании неторопливо проплывали события последних дней...
Четыре ночи и три дня в камере я старался сжиться с мыслью, что убил Эдамса. Я частенько задумывался над тем, что меня могут убить, но, странно это или нет, мысль, что убить могу я, никогда не приходила мне в голову. К этому, как и ко многому другому, я совершенно не был готов. Ты убил человека, пусть даже он пять раз этого заслуживал, – не так просто обрести после этого душевный покой.
Магистрат дал санкцию на то, чтобы меня держали в камере семь суток, и в первое же утро ко мне пришел доктор и велел раздеться до пояса. Сам я не мог, и ему пришлось мне подсобить. Ничего не выражающим взглядом он осмотрел следы побоев – а посмотреть было на что, – задал несколько вопросов, взял мою правую руку, почерневшую от кисти почти до плеча. Два свитера и кожаная куртка не помогли: удар ножкой стула был таким сильным, что рассек кожу. Доктор помог мне одеться и, не говоря ни слова, ушел. Я не стал спрашивать его мнение, а он не счел нужным со мной делиться.
Почти все эти четыре ночи и три дня я просто ждал, часы молчаливой вереницей тянулись друг за другом. Думал об Эдамсе: живом и мертвом. О Хамбере: выживет ли? О том, что многое надо было сделать по-другому. Что, пожалуй, без суда присяжных дело не обойдется... а то и без тюремного заключения. Ждал, когда заживут раны и перестанут ныть синяки, ворочался на бетонном ложе, стараясь улечься поудобней, – бесполезно. Считал кирпичи от пола до потолка и умножал на длину стен (за вычетом двери и окна). Думал о своем заводе, о сестрах и брате, о том, что ждет меня дальше.
В понедельник утром раздался знакомый уже скрежет – это поворачивали ключ в замке моей камеры, но когда дверь открылась, я увидел не опостылевшего полицейского, а Октобера.
Я с трудом поднялся, опершись о стену. Я не видел его три месяца. Целую минуту он смотрел на меня, стараясь справиться с собой, не ожидал, что вид у меня будет такой изможденный и истерзанный.
– Дэниэл, – сказал наконец он. Голос звучал низко и глухо.
Пожалуй, его сочувствие мне сейчас ни к чему. Сделав над собой усилие, я изобразил легкую усмешку.
– Привет, Эдвард.
Лицо его просияло, он засмеялся.
Крепкий же вы орешек, черт подери, восхитился он.
Что ж... не буду его разубеждать.
– Не могли бы вы, как человек влиятельный, организовать мне ванну? – попросил я.
– Что угодно, как только выйдете отсюда.
– Выйду? Насовсем?
– Насовсем, – кивнул он. – С вас сняты все обвинения.
Я смотрел на него с нескрываемым облегчением.
На лице его появилась едкая усмешка.
– Они решили, что возбуждать против вас дело – просто выбрасывать деньги на ветер. Ясно, что вас оправдают по всем пунктам. Убийство в целях самозащиты законом не преследуется.
– Я уж не надеялся, что они мне поверят.
– В полиции проделали большую работу. Теперь все, что вы им рассказали в четверг, – это официальная версия.
– А Хамбер... он жив?
– Насколько мне известно, вчера он пришел в сознание. Но отвечать на вопросы пока не может. Разве полицейские не сказали вам, что он вне опасности?
Я покачал головой.
– Они тут народ неразговорчивый. А как Элинор?
– Обошлось. Легкая слабость, только и всего.
– Нежданно-негаданно попала в такую историю. Это я виноват.
– Что вы, дорогой вы мой, – запротестовал он, – виновата она сама. И потом, Дэниэл... насчет Пэтти... я вам наговорил тогда...
– Да бросьте вы об этом, – отмахнулся я. – Кто старое помянет... Вы сказали, с меня сняты все обвинения. Значит, я могу выйти отсюда сию же минуту?
– Именно так.
– Тогда какого черта мы здесь ошиваемся? Пошли отсюда, если вы не против.
Он огляделся и непроизвольно поежился. Наши взгляды встретились, и извиняющимся тоном он произнес:
– Разве я мог предвидеть такое?
– Не только вы, я тоже, – признался я с легкой ухмылкой.
* * *
...Я подлил в чашку кофе, взглянул на часы. Я ждал полковника Бекетта вот уже двадцать минут. Но не скучал, просто терпеливо сидел и ждал. Чуть подвинувшись в кресле, я стал вспоминать о походе к парикмахеру Октобера, который сделал мне короткую стрижку и сбрил бачки. Результат превзошел даже его собственные ожидания (между прочим, он попросил меня заплатить вперед).
– Ну вот, сейчас мы больше похожи на джентльмена, правда? А может быть... помоем голову шампунем?
Потом Октобер привез меня к себе, и тут – Боже, какая роскошь! – я сбрасываю с себя свой омерзительный маскарадный костюм и сажусь в глубокую горячую ванну. А дальше с каким-то странным чувством я облачился в собственную одежду. И вот я снова смотрюсь в то же длинное зеркало. И вижу человека, который четыре месяца назад приехал из Австралии, на нем отличный темно-серый костюм, белая рубашка, темно-синий шелковый галстук. Такова оболочка. Но внутренне этот человек изменился. Пожалуй, таким, как раньше, он уже не будет.