— Привет, — нехотя произнес Шмухляров.
— Привет, — нехотя отозвался Май.
Шмухляров стянул с головы полотенце; влажные волосы встали хохлом на макушке, близорукие глаза смотрели растерянно. Маю стало жаль его и — заодно — себя: оттого, что никогда больше они не будут вместе пить водку ночью у памятника Воронцову… Руфина наконец распрямилась, пыхтя, но по-прежнему не сгибая ног. Май сунул ей «Словарь синонимов» и буркнул:
— Вот. Кокошина прислала. Еще просила передать, что деньги сейчас отдать не может.
— А она никогда не может, — зло кудахтнула маман. — Безбожный она человек! Из поколения ревностных комсомольцев!
Май, не сдержавшись, спросил:
— А вы разве не были в комсомоле?
— Никогда! — гордо заявила Руфина, теребя кисти халата. — Мне угрожали репрессиями, но я не вступила!
Май деликатно промолчал, подумав, что по лицу Руфины Глебовны понятно: она не только состояла в комсомоле, но даже исправно собирала взносы. Шмухляров своевременно выступил вперед и дружески, искренне произнес:
— Семен, ты не поверишь, я о тебе сегодня думал.
— Я о тебе тоже, — признался Май, улыбнувшись.
Оба они в этот миг подумали друг о друге одно и то же: «все-таки не совсем он конченый человек».
— Господа хорошие, вам не надоело беседовать на пороге? — по-хозяйски спросил Шмухляров. — Семен, заходи в дом.
Растерянность Шмухлярова улетучилась; он был деловит, собран, весел. Он просчитал все варианты встречи с бывшим другом и выбрал для себя наиболее целесообразный. Маю ничего не оставалось, как повиноваться: не из слабоволия, а из любопытства.
— Я на кухню, — кудахтнула Руфина. — Ты с нами пообедаешь, Семен?
— Благодарствую. Я ненадолго. Да и сыт я.
Шмухляров усмехнулся и пояснил матери:
— Семен исповедует древний принцип — не есть в доме врага своего.
— А если оцень кусать хоцется? — кокетливо просюсюкала маман, ничего не поняв.
— Ему — не хочется, — уверил Шмухляров.
Май виновато развел руками: да, мол, не хочется. Маман тяжело потрусила на кухню. Шмухляров спросил, распахивая дверь в свой кабинет:
— А выпить тоже не хочется? За встречу?
— Уволь, — резко сказал Май. — Не пью.
— Ай, удивил! И давно? Час уже прошел?
— Вы переезжаете, что ли? — спросил Май, чтобы прекратить разговор о выпивке. — Какие-то у вас повсюду ящики, коробки…
— Мебель новую не всю распаковали. Я ремонт сделал. Жилплощадь расширил за счет соседней квартиры. Я ее купил, стену сломал и теперь у нас четыре комнаты, две ванные, две кухни и два балкона.
— Зачем? — отрешенно спросил Май, глядя в распахнутое окно, на жгучие купола Смольного собора.
— Знаешь, ты единственный, кто задает такой идиотский вопрос, — сказал Шмухляров, злорадно усмехнувшись. — Не обессудь, ответ будет тоже идиотский: в большой квартире удобнее жить.
— Ну, ничего не поделаешь, — бессвязно ответил Май, озираясь в кабинете.
Все тут было сдвинуто, перемешано: новые книжные полки пустовали, книги стопками громоздились по углам, на столе валялись старые картонные папки докомпьютерного периода. Пахло лаком. На полу, как льдины в океане, были разбросаны газеты. Шмухляров перебрался по ним на диван, залез с ногами, устроился по-турецки. Май выбрался на балкон. Здесь бесстыдно нежились на табуретах подушки в голубых исподних наперниках. Май вернулся в комнату, пристроился на стуле, рядом с горкой книг. Вдруг он радостно фыркнул и взял одну, верхнюю. Это был толстый альбом «Флоренция», изданный в 70-е годы, когда Май учился в университете. Он быстро пролистал альбом, как некогда в магазине на Невском. Среди фресок, зданий, скульптур, костюмов, масок, садов, монастырей промелькнули родные лица Савонаролы, братьев Медичи, Макиавелли… Май захлопнул альбом с приятным чувством, что помолодел на тридцать лет — тогда он в первый и последний раз держал в руках редкое издание.
Шмухляров остро глядел на друга юности. Май, смущенный этим, в отместку уставился на Шмухлярова. Природа не озаботилась проработкой деталей, создавая его: ноги были коротки, голова крупнее, чем надо, шея почти отсутствовала. Зато у Шмухлярова было одно волшебное свойство: он всегда улыбался. Без улыбки его лицо начинало болеть. Особенно оно болело по утрам, по-еле сна, во время которого Шмухляров, натурально, улыбаться не мог. По утрам, в ванной, ему приходилось упражняться: разминать, растягивать мышцы лица, улыбаясь самому себе.