— Крест! Кре-ест! Кре-е-ест!..
Май невольно поднял голову, подчиняясь порыву, свойственному всякому, более-менее культурному человеку — при слове «крест» устремлять взор ввысь. Однако порыв был хоть и культурный, а неправильный. Никто и не думал искать крест под куполом; напротив, все снова принялись прочесывать пространство бильярдного зала с невероятно суровым энтузиазмом.
— Кре-ест!.. Как мне без креста-а?!.
От любопытства Май нарушил позу — выпрямился, стоя на коленях, и заметил вдали, у стены, за сдвинутыми столами и разбросанными стульями диван. На нем бесновался кричавший человечек — подпрыгивал, вскакивал, плюхался, вновь подпрыгивал. Он был похож на припадочного кузнечика. Май догадался: это Веревкин, победитель Лаэрта Гамлетовича. Веревкин был расхристан: рукав смокинга оторван, рука обмотана полотенцем. В эйфории победы Веревкин жаждал сразиться насмерть с кем-нибудь еще, но желающих не было, и потому вся неуемная страсть триумфатора выливалась в понукающее стрекотанье: «Кре-ест! Подарок Папы Римского-о! Кто найдет — бонус даю-ю!..»
Май получил удар между лопатками от неизвестной руки и шлепнулся на четвереньки, ничуть, впрочем, не рассердившись. Напротив, ему стало весело; блаженная сладость беспечности разлилась по телу. «Эй, беллетрист!» — окликнули Мая из-под бильярдного стола, сдвинутого в пылу драки на балкон и сокрушившего там кадки с растениями. Май послушно нырнул под тяжелый свод стола и увидел в полутьме Мандрыгина и какого-то официанта. Они возлежали на пушистом ковре в позах пирующих патрициев. Между ними, на подносе, красовалось блюдо с золотыми, нежно-хрусткими форелями, и тускло поблескивала пустая скляница. Мысль о том, что не худо бы выпить, искусительно промелькнула в мозгу Мая, но голод оказался сильнее жажды. Май сипло, мучительно вздохнул, глядя на блюдо с форелью. Это испугало официанта.
— Василий, а что за казачок с тобой приперся? — спросил он, придвигая на всякий случай поднос к себе.
— Знакомьтесь, господа, — величественно вымолвил Мандрыгин. — Май, мой ассистент, стажер-бандурист. Подает надежды. Решил я дурашке практику устроить — привел сюда, в высший свет. Пусть посмотрит, на ком этот свет держится. — Мандрыгин хмыкнул и, кивнув на официанта, представил: — А это, Маюша, один из таких людей и есть! Чешуйников, старинный мой приятель. Всех миллионеров знает, всех обслуживал, от всех чаевые получал. А прославился он тем, что одного олигарха облил шампанским — вместе с бабой его, в алмазах. И хорошо облил, я скажу. Онемела парочка! А герой наш как ни в чем не бывало спрашивает: «Заказ повторять будем?» Ну, олигарх за такую невиданную отвагу… что, Чешуйников, подарил тебе, а? Что?
— Тысячу долларов на чай и магазинчик вторсырья, — стесняясь и гордясь одновременно, провякал официант.
— Во как! Учись, писатель! — взвизгнул от восторга Мандрыгин. — Это как в сказке: коньки и в придачу весь мир!
— Андерсен, «Снежная королева», — хрипло пискнул озверевший от голода Май и, не владея собой, цапнул с блюда жареную рыбешку.
— Я магазинчик-то продал, — доверительно признался Чешуйников, придвигая к Маю поднос. — Думаю на вырученные деньги гробовую лавку купить, в смысле ритуальных принадлежностей.
— Предусмотрительно, — похвалил Мандрыгин, по примеру Мая схватив форель.
— Мудро, — поддакнул Май, хрустя рыбой, как бездомный кот.
— Да, мы все на пороге вечности. И что в этом контексте может быть лучше, чем гробовая лавка, — продолжил Мандрыгин. — Верно, Маюша?
Май невнятно рассмеялся в ответ. Чешуйников его забавлял: глазки, ногти и зубки официанта были, казалось, сделаны из одного твердого, непрозрачного материала, вроде пластмассы. «Отчего мне так весело?» — подумал насытившийся Май и растянулся на ковре, задев ногой поваленную кадку. Впервые за много лет он почувствовал прелесть безопасного, дурашливого бытия. И Маю жадно захотелось остаться здесь, в этом здании, навсегда — ползать на четвереньках, дружить с Чешуйниковым, носить костюм запорожца, есть жареную форель под бильярдным столом и когда-нибудь умереть — мгновенно, безболезненно, весело под музыку Минкуса, свист и крики пирующей толпы…
— Кре-е-ест! Кре-е-ест! — бесновался снаружи Веревкин. — Кто прикарманит, считай — труп! Язык вы-ырву-у! Руки сломаю-ю! У-у, га-а-ды-ы!..