— Я просто какой-то дивный катарсис испытываю-ю!
Май — как восковое чучело — тупо стоял в обнимку с бандурой.
— Отметим это дело! — возвестил Веревкин, вильнул непристойно бедром и спрыгнул с рояля.
Официант покатил мимо Мая сервировочный столик — шампанское, красная и черная икра. За столиком возник еще столик и еще… Толпа утробно заурчала. Мандрыгин вскочил с колен, потянул Мая вон отсюда. Они нырнули в тесный коридор и оказались на верхней площадке винтовой лестницы. Внизу пылал цветными бликами чертог, пугая и завораживая роскошью.
На красной полукруглой сцене сахарной горой возвышался оркестр в белых фраках. Пламенела медь труб, на скрипках нежились кровавые отсветы. Живчик-дирижер мельтешил перед музыкантами, то пугая их жестами, то словно прося милостыню. На крепкой капустной лысине дирижера плясал зайчик. Вкруг сцены, среди черных и белых смокингов, искрились драгоценные платья дам — червленые, золотые, серебряные и мелькал то тут, то там знакомый пунцовый пиджак мусье Шарля. Мусье исправно делал свое дело — праздно болтался по залу, часто приподнимая канотье и шутливо, но опасливо кланяясь.
Ложи для особо важных гостей обрамляли зал; они были похожи на полуоткрытые золотые шкатулки, обтянутые внутри вишневым шелком. По бокам каждой сияли золотые деревца-светильники. Официанты то и дело ловко вспархивали в ложи по мраморным трехступенным лесенкам. Метрдотель — как архистратиг — наблюдал за своим войском с высокого мостика недалеко от сцены. На фраке архистратига посверкивал подозрительно большой орден, в руке он сжимал рацию — она заменяла жезл. Лицо, выправка, скупые телодвижения выражали суровое достоинство и готовность отдать жизнь любого из подвластных официантов, а может, и свою, за что-то очень важное. Словом, за что потребуют высшие силы!
На весь зал проливался свет яхонтовых огней чудо-люстры и веселые звездочки бесконечно вспыхивали и гасли на изысканной посуде, драгоценностях дам. Но больше всего Мая поразил хрустальный пол: будто живая вода, в глубине которой плавно двигались большие пестрые рыбы между темных корней и колеблющейся травы. Ничего более совершенного не могли бы сотворить даже мастера царя Соломона, когда по его велению трудились над полом-обманкой для царицы Савской.
— Каков плезир, а? Версаль плачет! — воскликнул Мандрыгин, разводя руками над залом. — Что, Маюша, онемел? Понимаю: убит, раздавлен, изничтожен. А еще придется отсюда в свой спальный район переться, в клеть свою нищенскую. Приют певца, так сказать, угрюм и тесен…
— …и на устах его печать, — машинально продолжил Май и опомнился, вскрикнув: — Приют певца — это же гроб!
— Гроб, комнатенка — какая разница! И какая скука! — пренебрежительно заметил Мандрыгин, присаживаясь на лестнице.
— Ах, вот ты как заговорил! — сказал Май, взмахнув бандурой. — Ты… предатель!
— Тебе просто обидно, что я отказался быть губернатором острова, — невозмутимо ответил Мандрыгин и вдруг вскрикнул, подскочив и вытянув руку в зал: — Здесь!!
Май растерянно опустил бандуру и взглянул, куда указывали, но ничего не смог выделить среди сверкающего однообразия зала. Там, под утомленные вздохи саксофонов официанты разносили на подносах натюрморты из фруктов. Мандрыгин обвел пальцем ложу в центре зала. Май вгляделся. С верхней площадки лестницы видны были только чьи-то ноги в серых брюках: некто сидел перед столом, боком к залу. Май ничего не понял, но Мандрыгин поманил его вниз, за собой. Они сделали один оборот вокруг винта лестницы, остановились. Мандрыгин опустился на ступеньку, загадочно ухмыляясь. Май присел рядом. Гостей в глубине ложи-шкатулки было по-прежнему не видно. Зато некто в брюках наждачного цвета выдвинулся вместе с креслом вперед. Золотые ветви деревца-светильника скрывали лицо незнакомца. Он восседал нога на ногу; та, что на колене, безостановочно — как рычаг — покачивалась, задевая край скатерти.
— Смотри, смотри. Упивайся, — зло промяукал Мандрыгин. — Ты ведь хотел знать, кто придумал сувениры из костей покойников и льготу ввел на бессмертие. Вот он, наш милый фантазер!
Май привстал, но, кроме качавшейся ноги, вновь ничего не увидел. Впрочем, зрелище это уверило его в том, что Мандрыгин не врет. И чем дольше Май смотрел на ногу, тем больше убеждался; нога не просто нога, а… НОГА! Без сомнения, весь мозг фантазера, равно как и чувства, помещались в этой части тела. Движения ее были не просто механическим, бесчувственным качанием, но — мыслительным процессом. Май угадал под штаниной дряблую лядвею и нехорошую, кривую кость Быть может, подумал он, «сувенирная» идея родилась У НОГИ из зависти к каким-то, более совершенным, скелетам?