— Мне бы домой, — хмуро пробухтел Май, опустив веки. — Вдруг дочка с женой из Канева вернулись, а меня нет… И вообще, не нравится мне здесь.
— Скажите еще, что вас дизайн помещения не впечатлил, — издевательски вклинил Мандрыгин.
— Не впечатлил! — жалко возвысил голос Май. — Здесь все красное и золотое, а синих красок нет!
— Синих — как у фра Анджелико? Ах, извиняйте: не пригласили монаха вашего для оформления ресторана! — Мандрыгин покаянно вздохнул и тихо пропел: — Цвет небесный, синий цвет полюбил я с малых лет…
— Мне ваша рептильная роскошь мерзка, — перебил Май окрепшим голосом и вдруг плюнул на ступеньку.
Мандрыгин равнодушно глянул на плевок, сказал с сожалением:
— Слюну-то зачем зря тратить? Чисто ведь здесь.
— Что? — не понял Май.
— Если бы пыль была или песок, можно было бы брение сделать и слепых им исцелять. Как Христос.
«Браво», — подумал Май, восхитившись убийственной иронии артиста.
— Между прочим, наш фантазер больничку построил и у него исцеленных больше, чем у писателя Мая — читателей.
«Чистая правда», — с болью подумал Май. Мандрыгин внезапно сполз на ступеньку ниже, жадно потер руки и восторженно вскрикнул: «Э-эх!» Зал изменился; в нем постепенно гасли звуки. Между столиками сновал мусье Шарль. Он сеял тишину; его сладко-зловещая улыбка обещала публике некий чудесный сюрприз. Дамы и господа, отвлекшись от яств, поворачивались к сцене. Оркестр молчал, замерев. Дирижер застыл перед ним, мужественно подавляя свою природную подвижность. Наконец, малютка Шарль взмахнул белым платком — подал кому-то знак. За пределами зала грянули фанфары. Багряный с золотом занавес позади оркестра красиво подобрался с одной стороны, открыв бесконечный зеркальный коридор. Несомненно, помпезная интродукция должна была предшествовать грандиозному действу. Май глянул на бесстрастно качавшуюся НОГУ, на лучеметную люстру, брильянтовые россыпи под ней и в страхе подумал, что сейчас вынесут голову Иоанна Крестителя на золотом блюде. Что еще, спрашивается, могло поразить этот зал?!
Фанфары грянули вновь. Дирижер ожил и напустился на оркестр — начал грозить кулаками. В ответ оркестр с адской энергией и блеском заиграл гопак. Маю полегчало: все-таки голову Крестителя под такую музыку выносить постеснялись бы — даже в ресторане! Барабан мощно бабахнул и зашелся в веселой истерике. Из зеркального коридора, один за другим, борзо поперли запорожцы: кто с саблей, кто с пикой, кто с чубуком, а один даже с бутафорским окороком под мышкой. Компания молодцев — как кордебалет перед выходом прима-балерины — выстроилась по диагонали, размахивая саблями, чубуками, пиками и окороком, видимо, в знак приветствия. Гопак прервался триумфальным грохотом всех барабанов. Многие в зале, не сдерживая чувств, повскакивали с мест.
И вот: из зеркального коридора, окруженный четырьмя ражими парубками, вышел запинающейся походкой худой непричесанный брюнет в помятых брючках и неказистой домашней футболке с надписью «Gloria» на груди. Значительный камейный профиль человека показался Маю знакомым. При виде зала в брильянтовых сполохах и вооруженных людей на сцене брюнет начал тихо падать, но парубки подхватили его на руки и торжественно понесли вдоль строя запорожцев. Брюнет совсем скукожился от страха и слабо мотал головой. Узрев запорожца с окороком, несчастный вовсе ополоумел — начал вырываться, что-то кричать по-английски, еще пуще веселя этим ревущую от восторга публику.
«Но ведь это же…» — захлебнулся от изумления Май. «Дэвид Копперфилд! Фокусник!» — завыл Мандрыгин, сатанински хохоча. Май взглянул на НОГУ в ложе. НОГА все так же механически покачивалась, словно говоря: «Ну, Копперфилд, ну, Дэвид! Ну и что?» Да, это был великий мастер иллюзии, сам ставший жертвой дерзкого фокуса! Феноменальным образом Копперфилда доставили в ресторан «Звезда», похитив с утренней прогулки по калифорнийскому пляжу и ввергнув в сон на время полета над океаном. Теперь вокруг фокусника бесновались запорожцы: крутили его, вертели, хватали за руки, тянули, дергали, толкали, заставляя повторять коленца гопака. Копперфилд подчинялся насилию, думая, вероятно, что увяз в тяжком сне, и зал — не что иное, как языческое капище, а дикие грубые плясуны, особенно тот, что с окороком — жрецы кровожадного культа, желавшие принести в жертву богам великого артиста.