Гремел хохот, падали стулья, билась посуда. Неслись истошные вопли: «По-ле-тай для нас, Дави-ди-ик!» Некоторые господа обнимались от счастья, что беспомощный фокусник не может взлететь над сценой, как делал это на своих представлениях. «Чому я ни сокил! Чому ни литаю!» — насморочно визжал мусье Шарль, компенсируя собственную ничтожность издевательствами над знаменитостью. Ликование не обошло и писателя Льва Львовского: он неистово барабанил по столу; на его лысине — как на раскалившейся дачной плитке — можно было приготовить яичницу.
«Это еще что! — крикнул Мандрыгин — Здесь в прошлом квартале Брюс Уиллис гопака плясал! Характерный нюанс: очухался у себя на вилле — ни фига не помнит! Глянь, а на тумбочке счет на два миллиона долларов. Да за такие деньги я бы не то что про гопак забыл, я бы вообще добровольно впал в маразм!»
Гопак иссякал; оркестр играл прерывисто; запорожцы сбавили темп. В финале танца Копперфилд очутился-таки в воздухе: парубки высоко подбросили его беспомощное тело, поймали и унесли со сцены, чтобы незамедлительно отправить самолетом в Америку.
Шабаш миновал свой апогей, но разгоряченный зал не желал успокаиваться. На сцену прискакал табун знакомых Маю монашек. Взмокший оркестр, вняв мимическим угрозам дирижера, заиграл канкан из «Орфея в аду». Мандрыгин деловито пояснил: «Канкан по-монастырски. Блюдо дежурное, без изысков, но популярное. Вроде салата оливье. Готовься, Май, скоро наш выход». Монашки сбросили балахоны, оставшись в блескучих юбчонках и сетчатых колготках, затем взялись за руки — и давай пулять ногами влево, вправо, влево, вправо… После Копперфилда зрелище показалось Маю пресным, а трясущееся мясо монашек вызвало ассоциации с недавним окороком.
Мандрыгин, отвернувшись от сцены, быстро приводил себя в порядок: приглаживал волосы, отряхивался, затягивал кушак. Сухой «арбузный хвостик» на глазах расцветал, превращаясь в молодого, нагло-обаятельного лицедея, готового на все, чтобы вытрясти деньги из публики — петь, плясать, кувыркаться, выть волком, рычать тигром… «Ах, Господи, да что ж я тут делаю! — мысленно всполошился Май. — Ведь бежать надо!» Он тронул артиста за плечо: «Мы, как лакеи, которые подглядывают с антресолей за барскими забавами». Мандрыгин, не слушая, оттолкнул его раздраженно — он смотрел на мусье Шарля. Тот взмахнул белым платком, и Мандрыгин пошел вниз упругой, вкрадчивой походкой танцора. Май поволок за ним бандуру, чувствуя стыдливое волнение перед тем, как бросить друга и сбежать: юркнуть в витражные двери, откуда официанты выносили яства, и — поминай как звали!
Они спустились, встали около лестницы, рядом с тяжелой бархатной портьерой, скрывающей стул. Май чуть отодвинул портьеру, сел. Отсюда зал выглядел иначе; чрезмерная его яркость уже не ослепляла, зато стала видна внутренность ложи. Увы, НОГИ на месте не оказалось. Она, вернее, он скрылся за незаметной дверью в глубине ложи, сказав — что-то на прощанье оставшимся гостям. Май так и не увидел лица основателя мерзопакостного сувенирного бизнеса, но об этой неудаче он думал ровно секунду, пока не рассмотрел тех, кто остался сидеть в ложе. Это были Тит Глодов и Ханна.
Предательское любопытство погубило Мая — ведь не хотел он видеть Тита, потому что… давно подозревал его в сговоре с НОГОЙ! А теперь… «Да, теперь хреново, — презрительно заметил двойник. — Изготовитель жутких сувениров купил тебя, великого чистоплюя, за десять тысяч долларов, причем три тысячи уже дома лежат, в стиральной машине. Совет: иди ты, Исаакович, к… бебрику — и не гнушайся деньгами Тита! А то самого тебя рано или поздно на сувениры пустят».
Май вцепился в рукав артиста и заговорил с горьким страхом:
— Завод! Тит мне сказал, что у него есть завод! Что-то с костной мукой там делают… Вдруг это — человеческие кости?!!
— Человеческие, человеческие, — успокоил Мандрыгин, не вдумываясь; он наблюдал за канканерками.
— Тит заявился ко мне после того, как я ангела ударил, — признался Май.
— Опять за свое? — огрызнулся Мандрыгин. — Уймись. Сейчас в зал пойдем. Я впереди, ты за мной. Петь, плясать, играть на дудке буду я. Тебе задание такое: улыбайся кроткой улыбкой немого идиота. Понял?
Май машинально кивнул и взмолился:
— Не могу я в зал! Я ведь здесь случайный человек! Пожалей меня, друг!
— Заткнись, неврастеник, — цыкнул Мандрыгин, воинственно выдернув из-за кушака дудку.