«И-и-и-и-и!» — завизжали монашки, садясь на шпагат. По залу прокатилось финальное тремоло, и музыка оборвалась. Мусье Шарль присоединился к канканеркам — выскочил на сцену, начал шикарно раскланиваться, приподнимая канотье и зловеще-сладко улыбаясь. Разморенный, обожравшийся зал аплодировал вяло, но благосклонно. Мандрыгин поправил кушак, сделал шаг вперед.
— Мне… плохо… сердце… — бездарно соврал Май.
— Ну и сиди в углу, чучело! — швырнул Мандрыгин, не оборачиваясь.
Май спрятался за портьерой. Ему чудилась беда, неминуемая беда! С жаркой ненавистью смотрел он вслед артисту: если б не их роковая встреча, царь Кадм уже начал бы вовсю угнетать бебриков — в первой главе романа. Да, роман — заказной, ну и что! Разве, к примеру, опера «Аида» — не заказное сочинение? Неужели Верди интересовался моральным обликом заказчика? И будь это Тит Глодов, Верди не стал бы донимать его унылыми расспросами: «Вы, случаем, не делаете сувениры из костей мертвецов? Ах, делаете-е!.. Тогда — вон подите. Потому что я — сама чистота и добродетель!»
Да мало ли кто дает заработок творцу?! Это может быть идиот, растлитель, убийца, вор. Не был разве жесток правитель Флоренции, Лоренцо Великолепный? Был! Но кого волнуют страшные казни, когда речь идет о человеке, вскормившем Микеланджело! И сам титан Возрождения вряд ли кочевряжился, получая заказы от своего патрона. Можно подумать, титан не знал, что этому прославленному эстету прирезать человека — раз плюнуть. Знал! Но стыдом не терзался. Не причитал, как малокровный советский образованец: «Ой, мама дорогая, что делать? Ведь нехорошо ваять для такого монстра!»
Май вспоминал легендарные имена, нарочно умаляясь и в умалении находя себе оправдание: «Я трус и ничтожество. Прячусь, как крыса, от Тита. Потому что со стыдом своим боюсь не совладать. Тогда — конец: торжествующая нищета; ивовые корзинки; Туся: „Я вырасту и стану проституткой, они богатые“. Нет! Хочу десять тысяч долларов! Разве преступление хотеть денег за свою работу?!» Май опомнился, выглянул из-за портьеры и вновь спрятался, увидев в ложе Ханну, ртутный блеск ее волос. «Что ж вы, Божье воинство! — возроптал Май. — Что ж вы такие… никчемные! Анаэль, где твоя сила?! Ведьма Ханна одолела тебя. Ее протеже, Тит Глодов скоро будет бессмертием торговать, вместе с НОГОЙ. Может, и мне льготой обзавестись, когда деньги за бебрика получу?.. „Разве купишь ты бессмертие за все свое золото и кто, скажи мне, герцог, продаст тебе его?..“ Неужели это я написал?!»
— Ты!
Май в испуге уронил бандуру. Дюжий официант вырос перед ним, отдернув портьеру.
— Эй ты, казачок! Сейчас охрану кликну! Может, ты шпион из газетенки!
— Я… ассистент, — начал оправдываться Май. — Меня Гормотун привел, то есть Мандрыгин…
— Ну и двигай к нему, а то наблюешь тут раньше всех гостей. Это — ихний угол для блевания. Па-ашел отсюда!
Май покорился, понимая, что повис на крючке у беды, и глупо надеясь спастись — сорваться и ускользнуть. Но как?! Он замешкался, оценив, как далеко заветные витражные двери — в другом конце зала. Слева от Мая, напротив сцены, царственно восседала Ханна, затянутая в глухое пурпурное платье, расшитое черными сверкающими каменьями. Рядом с ней развалился в кресле дурашливо смеющийся Тит: белый смокинг распахнут, брюшко нежится на коленях. Справа от Мая была сцена; сахарная гора оркестра потеряла форму — музыканты отдыхали, сидя кто как. Невозможно было пройти через зал незамеченным, особенно в дурацком костюме запорожца и с бандурой. Оставалось одно: воссоединиться с Мандрыгиным, выступить в роли его ассистента, кроткого немого идиота. Артист орудовал среди публики под цепким присмотром мусье Шарля. Благопристойность улетучилась из зала давно: он нетрезво гудел, взрываясь то тут, то там гоготом; аромат драгоценных духов искажался запахом пота.
Никто здесь не хотел слушать дудку Мандрыгина, песен и танцев его тоже не хотел. Но на такой случай у артиста был припасен коронный акробатический трюк: остановившись у стола, он вдруг молниеносно перелетал через него, не зацепив ни одного бокала, ни одного графина или вазы. «Как дух! Как Нижинский!» — непроизвольно восхитился Май. Кругом ахали, хлопали. Мандрыгин собирал жатву — за кушак ему совали купюры. Мая артист не замечал. После очередного прыжка, когда Мандрыгин изловчился в полете схватить со стола бутылку шампанского, ловко приземлиться и откупорить ее, — началась овация. Успех был на руку Маю. Он решил, воспользовавшись суетой, прошмыгнуть через зал. Не удалось! Какой-то пьяный шутник вилкой подцепил Мая за широкую штанину, дернул, и тот растянулся на хрустальном полу; бандура, как по льду, заскользила между столами и уткнулась в сапог Мандрыгина. Тот обернулся, все понял, закричал: «Браво-о!»