Но любая роскошь никла перед острой, смертельной красотой Ханны. Она неподвижно, прямо сидела за столом, в центре, и глядела перед собой с отрешенной печалью. Платье обтягивало ее, как сверкающая пурпурная паутина. Из тяжкого узла волос выступал высокий алмазный гребень-полумесяц. Ярко-белое лицо, опаловый взор, карминовые губы — все было совершенно, невыносимо прекрасно. «Что за царица!» — восхищенно прошептал Мандрыгин, забыв на секунду о меркантильной цели своего появления перед красавицей.
«За-ха-ды-ы!» — позвал друзей Рахим. Тит ткнул ложку в чашу с галушками, из последних сил повернулся и осоловело уставился на посетителей. Они прошли под сплетенными золотыми ветвями внутрь ложи: Мандрыгин твердым шагом; Май — запинаясь ногами от обреченности. Далекая труба коротко рассмеялась ему в спину. Май морозно вздрогнул. Вздрогнула и Ханна — словно очнулась от сна; глянула впроблеск на Мандрыгина — обласкала. Он учтиво поклонился и сказал самым проникновенным, прельстительным из тысячи своих голосов:
— Мадам, и вы, ваше степенство! Польщен вниманием! Осмелюсь спросить: чего желаете-с? Диапазон мой — обширен: танец; художественный свист; пластические этюды с элементами акробатики; исполнение на дудке всевозможных фольклорных мелодий; частушки на языках народов бывшего СССР и даже, пардон, декламация христианских молитв.
Мандрыгин вновь поклонился, приложив руку к сердцу. Попугай одобрительно защелкал.
— Тит Юрьевич, каковы ваши предпочтения? — осведомилась Ханна плещущим контральто, глядя сквозь артиста на стоявшего за ним Мая. — Может быть, художественный свист?
Мандрыгин тотчас засвистел соловьем и вывел такую замысловатую трель, что попугай от восторга перевернулся вниз головой на своей жердочке. Тит, восхищенный не меньше попугая, поинтересовался:
— А про эстонского акробата знаешь?
— Намекните, ваше степенство! — жадно взмолился Мандрыгин.
Тит решил не напрягать память и спросил Ханну:
— Ну, как называется-то? Он еще в маске был, прибалт этот.
— Георг Отс! Мистер Икс! — закричал Мандрыгин и развел руки, как будто собираясь обнять работодателя. — Готов исполнить! Ибо имею приятный баритон. Для густоты художественного впечатления вынужден позвать скрипача — он оттенит мое искусство.
— А пусть этот усатый на балалайке вдарит, — пожелал Тит, не узнав Мая.
Тот, горестно насупившись, прижался боком к Мандрыгину: кто еще мог защитить его здесь?
— Не трещите вы, все. И так мигрень замучила, — проговорила Ханна, закрыв глаза и дотронувшись до виска хрупкой, точеной рукой. — Тит Юрьевич, вы разве не признали в козаке с бандурой Мая?
Тит рыгнул от удивления. Ханна потерла висок и сказала померкшим голосом:
— Значит, Семен Исаакович, вы у нас еще и артист. Что же вы умеете? Молитвы декламировать?
— В молитвах он — ас! — бесстрашно соврал Мандрыгин, действуя по принципу «Главное ввязаться в драку, а там — будь что будет».
— Ничего я не умею, молитвы тем более, — буркнул Май, глядя вниз, на сморщенные свои сапоги.
— Оно и к лучшему — ведь от молитв вашему брату, интеллигенту, лучше не становится. Разве не так, Семен Исаакович?
— Так, — кивнул Май, чувствуя себя, как нашкодивший ученик на допросе у завуча школы.
— Хочу подчеркнуть! — вновь с бешеной энергией вмешался Мандрыгин. — В данный момент мой стажер, Май, только осваивает навыки декламации. Я же, со своей стороны, могу представить эталон мастерства! Не желаете, мадам, послушать, к примеру, Символ веры?
— Вы, дружочек, сами не понимаете, что несете. Я и Символ веры — это абсурд.
Она взглянула на Мая и тихо, ласково засмеялась; свет так и брызнул из опаловых глаз. Все — даже попугай — вздохнули с восхищенной тоской, а Май застонал про себя: «Ах, подлая ведьма! Противны тебе молитвы-то! Вот бы тебя святой водой облить! Что будет?»
— Даже не думайте, — сказала Ханна, кивнув Маю.
Смех ее оборвался. Болезненная печаль пала на лицо.
Все молча наблюдали эту чувственную метаморфозу, а Ханна бесконечно тянула магнетическую паузу, трогая предметы на столе — бисерный черный ридикюль, кружевной фиалковый веер, ювелирный ножик для фруктов с рубиновой рукоятью, салфетку, кубок. Оркестр заиграл «Мурку» и публика — из последних предрассветных сил — объединилась в излюбленное свое козлогласие. В ложу звуки доносились глухо, но и это терзало Ханну — она опустила веки, притронулась к виску костяным пальцем. Тит и Рахим засуетились — один поднес воду в хрустальном кубке, другой — веер. Ханна, не открывая глаз, выбрала веер, затрепыхала им. «З-дра-а-ству-уй, м-а-я Му-у-рка-а, з-дра-ствуй, да-ра-га-ая!» — нудно тянул хор, а Май почему-то ждал, что вот-вот услышит: «Разве купишь ты бессмертие за все свое золото…»