— Семен Исаакович, вам поручено написать роман, — вымолвила Ханна, приподнимая нежные веки. — После хронической нищеты вы имеете небывалую возможность заработать большие деньги. Вместо этого вы обрядились в нелепый костюм, натянули кошмарные сапоги, прихватили лже-инструмент и пошли развлекаться. Впервые я такого иудея встречаю — чтобы прибыльной работой манкировал! Бебрик-то вас озолотить может!
Тит, услышав знакомое слово, требовательно про-тренькал:
— Бебрик! Где бебрик? Уже есть что почитать? Кто там угнетал моего бебрика, а?
— Кадм, — буркнул Май, глядя в пол.
Попугай щелкнул и перевернулся вниз головой — как видно, не только бебрики боялись грозного античного царя.
— Ну и где этот Кадм? Я тебя спрашиваю, где? — не отставал посуровевший Тит.
— Верно, там же, где и бебрик, — в прожектах нашего литератора, — саркастически уронила Ханна.
Тит повозил ложкой в чаше с галушками и зло запричитал:
— Ты что же это, а? Я думал — ты там, за письменным столом, а ты — здесь?! Да кто тебя сюда вообще привел?
Ханна бросила веер на стол и, многозначительно улыбнувшись Маю, отрезала:
— Привел тот же, кто успел в его жилище до нас побывать.
«Анаэль? Неужто он?! Неужто это правда?!» — ахнул про себя Май, догадавшись тут же, что: да, это — правда и правда — опасная для ведьмы Ханны.
— Я привел Мая! Я-с! — вклинился Мандрыгин, не понимая тайного смысла разговора, но желая выгородить друга. — Но привел исключительно с целью приобретения им новых впечатлений… К примеру, Бунин. Придет он, бывало, на одесский привоз, послоняется среди торговок, потом встанет у телеги какой-нибудь и давай в записную книжечку перлы народные заносить… Май в своем роде одарен не меньше, чем классик и, кабы не исторические парадоксы, не советская власть плюс электрификация почти всей страны, — был бы он сейчас почтенным нобелеатом. Я же, господа, являясь поклонником этого таланта, решил помочь… подвигнуть… и даже инспирировать процесс творчества!
— Бред, — мрачно сказал Май.
— Как вы извели-то себя, Семен Исаакович, лица на вас нет. Будто всю кровь из вас выпили, — посочувствовала Ханна, осторожно ощупывая взглядом Мая. — Сядьте. И друг ваш пусть сядет. В ногах правды нет.
— Верно! — повысил голос Май, вспомнив о человеке, недавно покинувшем эту ложу. — В ногах действительно правды нет!
Ресторанный хор кое-как разделался с «Муркой» и принялся за «Червону руту». Оркестр молчал. Только странная говорливая труба отзывалась на козлогласие — то выкрикивала: «Не так поете!», то взывала: «Вот как надо!», издавая чистые горние звуки, пронзавшие купол. «Скоро рассвет и конец всему», — подумал Май, глядя, как Рахим несет ему из глубины ложи стул, тот самый, на котором сидел НОГА. Мандрыгин уселся на табурет-рококо. Май остался стоять.
— Тит Юрьевич, предложите вина гостям, — велела Ханна, трепеща веером.
Тит изумился, обиженно тренькнул:
— Вина?! Так ведь… французское коллекционное, по две тысячи долларов за бутылек!
Ханна облила его ледяным взглядом. Тит сник, сокрушенно вздохнул:
— Ну, хрен с ними, пусть пьют. — Он мигнул и спросил с надеждой: — Может, лучше водки?
— Предпочитаю французское коллекционное, — твердо, злорадно объявил Мандрыгин, наливая себе из черной бутылки в кубок. — А ты, Маюха, выпьешь?
— Не пью, — сказал Май.
— Почему? — одновременно спросили Ханна и Тит.
— Нет хочу.
— А почему не садитесь? — спросила Ханна невозмутимо, как будто зная ответ.
— Да вот, боюсь седалищем своим осквернить стул, на котором до меня столь выдающаяся персона сидела, — ответил Май с вызовом.
Мандрыгин свирепо взглянул на него, а Тит, погладив брюшко, сказал благоговейно:
— Тут до тебя сам Толян сидел!
Май понял важность момента; сердце говорило: «Откажись от Титовых денег! Скажи „нет“!», а рассудок твердил: «Не смей отказываться!» Все вокруг, как показалось Маю, прониклось важностью этого выбора: никто в ложе не нарушал молчания, даже попугай. Хор умолк, умолкла и труба, издав требовательный гневный звук. Май растерялся: с кем говорить? Иррациональный страх перед Ханной толкнул его к Титу — формально именно он был главарем предприятия и заказчиком романа о бебрике. Май положил бандуру на пол, оперся о плечо Мандрыгина и, мысленно сказав Титу: «Ах ты, грязный гаденыш!», вслух забухтел вот что: