Сила вытекла из Мая после слов ведьмы. Он обмяк, припал к Мандрыгину; тот встал с табурета, усадил друга, сел рядом, на краешке. Ресторанный хор молчал, и труба не играла. «Вдруг меня здесь убьют?» — подумал Май. Он испугался беззвучия, закрыл глаза ладонью и рухнул в неописуемую бездну, унося с собою последнее впечатление несчастной своей жизни: карминовый рот Ханны — знак погибели. Мандрыгин осторожно отнял его руку от лица, опустил вниз.
— Вы правы, — безнадежно признался Май. — Я человек малодушный, слабый, ленивый. Вы еще главного не знаете, что я…
— Ангела ударил? — хищно перебила ведьма и плещуще засмеялась: — Бедный, простодушный Май! Вас перехитрили — не покарали за пощечину, а вы тут же и расквасились, начали мучиться воображаемым стыдом.
— Почему — воображаемым? С воображаемым я бы как-нибудь справился.
— А потому воображаемым, что благодетель ваш, из горнего мира — суть плод вашего же воображения, испорченного художниками. Они приучили вас к мысли, что ангел — добрый и что-то там еще.
— Волосы золотые! — мученически сказал Май, дернув зачем-то скатерть.
Ханна зло швырнула на пол бисерный ридикюль и негодующе взвыла:
— Золотые?! Такое в церквях рисуют, на иконах! Но может ли верить в это человек, для которого Бог — что-то вроде «Черного квадрата» Малевича?!
«Па-ро-воз ле-тит, ко-ле-са сту-ка-ют, кру-гом лес сто-ит, а в нем ау-ка-ют», — пискляво затянул на сцене частушечник-лилипут. Мандрыгин отцепил пальцы Мая от скатерти и, решив прояснить для Ханны философские воззрения друга, важно произнес:
— Мадам, смею заметить, Май — убежденный деист.
— Умоляю, молчи! — с внезапным стыдом вскричал Май.
— И-эк! — отозвался успевший вздремнуть и очнуться Тит.
— Деист! — брезгливо усмехнулась Ханна. — Выдумают же!.. А никакого деизма и нет.
— Вы отрицаете очевидные факты, — сказал Май почему-то неуверенно.
Ханна качнула головой, сверкнув полумесяцем-гребнем, и произнесла с менторской укоризною:
— Мы с вами, молодой человек, не в университете марксизма-ленинизма и даже не в Сорбонне, чтобы философские дискуссии устраивать. Повторяю: никакого деизма нет. А есть вот что: или — или.
Она провела костяным пальцем длинную огненную черту в воздухе; черта вспыхнула и погасла. Тит, не веривший в философию так же, как в электричество, но падкий до всевозможных фокусов и чудес, восхищенно затопал ногами, зааплодировал:
— Доперли, казачки? Или — или! Ханна у меня любого заговорит! А в карты как играет!
— Или — или. Так просто? — усомнился Май.
— Проще некуда, — с торопливой готовностью молвила Ханна. — Между двумя «или» — война от начала веков. Надеюсь, вам, образованному — в отличие от многих других — писателю, не надо разжевывать, кто с кем воюет. Перемирий не было и не будет. И люди — непременные персонажи этой войны: каждый — гений или заурядность, живой или мертвый! Впрочем, у Бога ведь нет мертвых, — Ханна смолкла и презрительно рассмеялась: — Создатель-то вас, людей, с архиглавным выбором надул! Не спросил, хотите ли вы вообще в этой войне участвовать. Зато Он вам другой выбор подсунул: между двумя «или». Знайте: нежноликий ангел на самом деле — безжалостное, холодное существо. Люди для него — песок земной. Вы, Май, тщеславно думаете, что ангел за вашу душу бьется? Бедный, доверчивый Май! Вы не нужны ангелу. Ему нужна я! Это наша с ним война. Он через вас ищет подход ко мне. Охотится. Убить хочет.
— Такую красоту?! — ахнул Тит, понявший из речи Ханны только про убийство. — Кто эта гнида, я спрашиваю?! Не Давид ли Оскарович Ангел, который из Херсона в Австралию отъехал и там с крокодилов шкуры сдирает — сумки шьет? Ты, Ханнуся, только мигни, я с него самого шкуру спущу.
— Благодарю, голубчик, — растрогалась Ханна. — Но, увы, это не бывший житель Херсона, о чем я сожалею, потому что освежевать моего ангела было бы и справедливо, и, не скрою, даже приятно. А так мой удел — вечно искать спасения, таиться, защищаться. А ля гер, ком а ля гер. На войне, как на войне.
— Да, война, — подхватил Май и, страшась Ханны, вдруг погрозил ей пальцем. — Вы хотите опорочить своего противника! Огненные знаки рисуете — мол, я вон что могу! А он-то, Анаэль, не позволил себе дешевки такой!
Ханна качнулась, как змея, и, вытянув шею, выплеснула шепотом:
— Это он с вами дешевки себе не позволил, а с другими запросто позволяет. Он людей до дна знает, к каждому свой подход. Он просто очень хитрый вербовщик! Чем больше народу обманет, тем больше власти у Хозяина его.