— Вот и смерть моя, — вымолвила Ханна, разжав объятия и панически метнувшись в глубь ложи, к закрытой двери.
— Подыграю. Отчего ж не подыграть, — сказал трубач летучим голосом.
Май, без сил привалившийся к зеркалу, не поверил своим ушам. Он смахнул слезы, вгляделся. Трубач в белом фраке радостно кивнул ему и стянул с головы черную бандану. Золотые волосы упали на плечи.
— Анаэль! — воскликнул Май, задыхаясь от счастья. — Мандрыгин, это он, Анаэль!
Мандрыгин смотрел на златокудрого трубача с любопытством, насмешливо. Уж такой он был человек: язва, одним словом. Тит разглядывал незнакомца с брезгливой неприязнью, а Рахим свирепо, чтобы внушить страх — на всякий случай. Лишь попугай защелкал восторженно, бурливо. Птице не требовались никакие доказательства, она сразу почувствовала, что перед ней — ангел, существо великолепное, могущественное.
Май сделал шаг — хотел приблизиться, но Анаэль махнул трубой — остановил его и улыбнулся покойно, ровно.
— Людей-то не губи вместе со мной! Не нарушай запрета! — ужалила из тени рыдающая Ханна.
— Сущие враки, — засмеялся Анаэль, не глядя на обличительницу, и положил на стол трубу.
— Ты кто такой, а? — рассвирепел Тит, которому не понравилось вольное поведение патлатого музыкантишки. — Ты что тут возникаешь? Твое дело — в дуду свою дудеть. Понял?
— Не торопитесь, — скорбно пообещал Анаэль. — Я дуну. В другое время. Мало не покажется.
— Боже ты мой, Боже!.. — ошеломленно всхлипнул Мандрыгин; он все понял, но не мог справиться с этим озарением, не мог принять его сразу, безоговорочно.
— Убийца! — неистово выкрикнула Ханна, раздирая когтями шелковую обивку на стене. — Губитель!
Рахим, услышав слово «убийца», моментально, с феерической ловкостью, вынул откуда-то пистолет и заслонил собою остолбеневшего от страха Тита. Бывают моменты, когда оружие — безотносительно к тому, в чьих оно руках, — выглядит глупо. Это был именно такой момент. Анаэль мельком взглянул на живописную группу зрителей и повернулся к Маю. Тот пошатнулся, рухнул на колени, взмолился:
— Прости меня, Анаэль! Хочешь, я от бебрика откажусь, от денег, от Неаполя? Ну, хочешь?
— Не я — ты должен хотеть, — тихо проронил Анаэль, покачав лучезарной головой.
«Прощайте, Неаполь и Флоренция…» — сказал себе Май, поднял глаза на ангела и решился…
— Молчи, Май! Погибнешь! Все погибнут! — яро взвыла Ханна, сверкнула по воздуху — очутилась у стола и схватила нож. — Я умираю! Из-за тебя, Май!
Она молниеносно вонзила нож прямо в сердце, дрогнула, разжала руку и невесомо упала рядом с Маем, стоявшим на коленях. Самоубийство, как взрыв, потрясло, оглушило людей. Кто-то из зала сунулся в ложу, кто-то крикнул: «Вызовите охрану!» Анаэль взглянул на мертвую красавицу с иронической скукой и обратился к Маю:
— Так все же «да» или «нет», Семен Исаакович?
— Но ведь она… умерла… — выговорил пораженный Май, слушая, но не слыша вопроса и глядя на рубиновую рукоять ножа, торчавшую из груди Ханны.
Анаэль засмеялся — он смеялся не то над Маем, не то над ведьмой-самоубийцей, а может, еще над чем-то, известным пока только ему, ангелу.
— Умерла-а! — очухавшись, завыл Тит и схватился за уши. — Умерла-а-а! Вра-че-е-й!!
Парадиз разметало в пух и прах от его воя. Все благородные запахи, звуки, цвета обернулись кромешным свинством — зловонием, гоготом, свистом, грязными красками. Оркестр поддержал эту тлетворную метаморфозу — заиграл, будто глумясь, «Бокалы наливаются, в них отблеск янтаря…». Анаэль засмеялся вновь и спокойно взял в руки больно сверкающую трубу. Май, увидев это, инстинктивно пал ниц рядом с мертвой Ханной, предчувствуя катастрофу: «кровь, огонь, курение дыма…»! В предчувствии того же вдруг заголосил истерически Мандрыгин, известный ерник и смельчак: «Вы-зы-вайте пожарных!!» Май покорно ждал гибельного звука ангеловой трубы, но не дождался. Вопли множились, среди них выделялся голос малютки Шарля. Он кричал с революционной пылкостью, как на баррикадах: «Па-шель вон!!»
— Хватайте трубача! — завизжал Тит Глодов, наступив на руку Мая.
— Нет его! — грянула толпа.
— Как нет?!
— А хрен его знает! Утек!..
— Тогда… хватайте этого! С балалайкой! — призвал Тит, саданув каблуком по спине Мая. — Это он убил!!
— Он?!! — хрюкнул хор. — Он!!
Май вскрикнул от боли, открыл глаза. Ханна в сверкающем пурпурном платье разметалась рядом. Вокруг раны на груди расплылось темное липкое пятно. Тень страдальческой улыбки таяла на мертвых карминовых губах — словно Ханна жалела не себя, а Мая. Он поднял взор: лица, лица, лица — скалятся, гримасничают. В безумном страхе Май по-звериному перемахнул через тело ведьмы, ударил кого-то бандурой, сшиб по пути клетку с несчастным попугаем и прыгнул в полуоткрытую дверь ложи. Вон! На волю!