Он поднял глаза от «Благовещения», увидел во всех деталях угол комнаты: мутно-желтые обои пузырились на неровной стене; по потолку вились паутинные трещины; из опрокинутой ивовой корзинки вывалились мотки проволоки, катушки грубых ниток и маленькая голая кукла без головы. В угол комнаты врезалось окно — прямоугольная радость, завешенная простецким тюлем. Редко когда на столь маленьком клочке пространства собирались воедино вещи, столь равно унылые и безобразные. Гнетущий сюрреализм картины усугубляла фигура Зои: короткая шея с жирной холкой; короткие черные волосенки; толстые щеки; кабаньи глазки; валики жира на боках и спине; кривые бесформенные ноги — все было ненавистно Маю. Это чувство разделяла и Зоя — ее переполняло столь же нестерпимое отвращение к родственнику: к его мальчишеской субтильности, вечно разворошенным кудрям, желтым глазам; к тому, что он не выносил застольное пение, вытирал руки салфеткой во время еды и к тому, что его, никчемного писателишку, любила красивая Галя.
— И как тебя, такого гада, Бог терпит?! — не выдержала Зоя, приперев задом стиральную машину к стене.
— Бог?! — изумился Май и засмеялся разбито. — Я догадываюсь, как Он терпит меня, а также вас, Зоя, и все остальное человечество — Он на нас не обращает внимания! Он — Черный квадрат! Мы не нужны ни Ему, ни крылатому воинству — ангелам с демонами! Мы — третий мир, Зоя! Нас используют, чтобы воевать друг с другом. — Май оглянулся, словно боясь, что подслушивают, и, понизив голос, признался: — Я, Зоя, вообще начал сомневаться, что человек — венец творения! А вы? Ну если бы он был венец, то не был бы смертен — логично?
Май победительно взглянул на Зою, которая думала о своем: надо всеми правдами и неправдами заставить Галю развестись с ненавистным алкашом — уж больно он плох или, как любят выражаться «в телевизоре», не адекватен.
— Ведь я ни слова лжи за свою жизнь не написал! — сумбурно продолжил Май, не то жалуясь, не то оправдываясь. — Не лгать, Зоя, трудно. Но я был верен этому принципу. Каюсь, я мечтал, что за такую верность мне когда-нибудь будет утешение. А хотел я малого: увидеть кусочек мира, где тонкие тополя Фьезоле, картины фра Анджелико, сады Лоренцо Медичи. Одним глазком увидеть!.. Ну, еще мечтал, чтобы девочки мои никогда не бедствовали… Оказывается, для этого мои принципы вовсе не нужны! Ведь кто-то другой, в сто раз бездарнее меня, который каждый день нарушает то, что я себе за всю жизнь ни разу не позволил, — он и мир видит во всей его красе, и дети у него сыты. Разве это по-божески?! И разве то, что я ангела ударил, — не мелочь по сравнению с ужасающей несправедливостью Бога?! Кто он после этого, как не Черный квадрат!
— Ну ты даешь, масон иудейский! — замахала руками Зоя, сплюнула зачем-то через плечо и перекрестилась.
— Не бойтесь никого: ни Бога, ни противобога! — горячо уверил Май. — Самое страшное — не они, а прямоходящие, которые по-человечески говорят и додумались из костей мертвецов сувениры делать! Никто, Зоя, за нас не заступится перед этими прямоходящими — ни черт, ни ангел! Они заняты своей священной войной. Богу — Богово, кесарю — кесарево… — Май горестно иссяк, опомнился и вскричал, вскочив с дивана: — Зоя, вы — дура! Почему вы до сих пор в простыне? Надо бежать в Канев! На сборы десять минут!!
Он выскочил в прихожую; Зоя вышла следом, держа в руке листок бумаги:
— Псих! Какой Канев! Галя еще вчера телеграмму прислала, вот: «Срочно еду Петербург Тусей чую недоброе». Сеструха-то моя верно чует! Приедет, а ты уже в психушке!
— Все равно бежим! — взмолился Май. — Подкараулим девочек около дома и с ними назад, в Канев!
Зазвонил будильник на кухне — тоненько, ехидно. Было пять часов утра — время для колдовских манипуляций с куском сала. Но Зоя забыла об этом: бескровное лицо родственника испугало ее.
— Ты что натворил-то, Исакич, пока шлялся? — спросила она шепотом.
Май вместо ответа показал пальцем на входную дверь: за ней послышалось какое-то движение. Зоя замерла, подрагивая задом. Май на цыпочках подкрался к двери, посмотрел в «глазок», отшатнулся: на лестнице кто-то мелькнул и исчез — спрятался. Май прыгнул к Зое, затащил в свою комнату.
— Это за мной пришли! Скажете им: уехал, улетел в… Ростов или Караганду! Домой, мол, не приходил, а позвонил и сказал: улетаю! Не выдавайте меня!
Перепуганная Зоя выдвинулась из комнаты, а Май, схватив бандуру (улика!), юркнул на лоджию, перелез на половину соседки, забился в угол, около двери, и затаился.
Между тем Зоя, почти помешавшись от страха, пялилась на входную дверь. В нее звонили, сотрясали ударами — это было особенно страшно. Тогда чернокнижница, вспомнив о магии, протрюхала на кухню и утвердилась в центре пентаграммы. Но чародейский знак не помог — дверь с натугой открылась. В прихожую молча и бесшумно ступил Рахим с подручным, рыжим бородатым дядькой в задорной гавайской рубахе. Зоя, не выходя из пентаграммы, начала заклинать: «Абара! Абара! Абара!» Это было тайное слово, услышав которое, враги должны были обратиться в бегство. Слово, однако, не помогло. Рахим схватил Зою за руку, бородач за другую.