Что‑то внутри меня окончательно треснуло. Я попыталась вдохнуть — и не смогла. Грудь сжало так, будто воздух вдруг стал слишком тяжёлым. Слёзы выступили сами, без разрешения, горячие и унизительные. Я зажмурилась, с усилием вытерла ладонью капли, пытаясь их сдержать, но каждая новая слеза казалась тяжелее предыдущей.
— Я… — голос сорвался. — Я устала…
Он замер. Его тело застыло так же ровно и безжизненно, как мгновение назад, будто эмоции вообще не были частью этого процесса. Затем он очень медленно наклонил голову набок — не с интересом, а с оценивающей точностью, как смотрят на вещь, у которой наконец проявилась трещина. Взгляд скользнул по моему лицу и задержался. Не липкий — пустой, выверяющий, слишком долгий, чтобы быть случайным.
Я всхлипнула и поспешно вытерла слёзы, но они продолжали капать, срываясь одна за другой, предательски и громко.
— Я хочу домой… — выдохнула я сквозь слёзы, слова посыпались, неуправляемые. — К маме. К папе. Я не должна быть здесь…
Я всхлипнула, сжала пальцы в кулаки, будто это могло удержать меня от полного развала.
— Где мой брат? — прошептала я, уже почти неслышно. — Что ты с ним сделал?
— Твой брат… — протянул он тихо, почти ласково, смакуя паузу.
Он сделал шаг ближе и только тогда продолжил, голос ровный, пугающе спокойный:
— Жив.. Пока ты здесь.
Уголок его губ едва заметно дрогнул, словно он сказал что‑то утешительное. И от этого становилось только хуже.
11 глава
Накормил, переодел, причесал — одним словом, привёл в порядок. Я сидела и морщилась, не понимая, откуда вдруг такая забота. «Ну да, конечно… сейчас ещё и песню споёт, чтобы растопить моё сердце», — подумала я, сдавленно усмехнувшись. С одной стороны, странно приятно, с другой — ощущение, что за этим скрывается какой‑то подвох, не отпускало.
Уже стемнело, а я всё ещё здесь. За мной никто не пришёл, никто не проверял. Горничные будто растворились в воздухе — ни взгляда, ни слова.
«Ну да, идеально… полный абзац, а я в роли добровольного пленника», — пробежала мысль, и я невольно скривилась. Ирония ситуации резала как нож, но сердцу от этого легче не становилось.
Надоело..
Вдруг дверь с лёгким скрипом распахнулась, и в комнату вошла горничная. Она быстро подошла, слегка склонившись:
— Господин зовёт вас, — сказала тихо, чуть волнуясь, — просил пройти прямо сейчас.
Я хотела было спросить, зачем, но горничная лишь кивнула и тихо произнесла:
— Просто следуйте за мной.
И не оставила мне выбора, уже направляясь к двери.
Тяжелая дубовая дверь закрылась за спиной с глухим щелчком, отсекая все звуки внешнего мира. Я замерла, вдыхая густой, почти осязаемый аромат дорогого табака, старой кожи и выдержанного виски.
Кабинет был залит мягким, приглушенным светом настольной лампы, который едва разгонял густые тени по углам.
Центральное место на массивной столешнице из темного дерева занимали вещи, которые никак не вязались с образом обычного офисного сотрудника. Я подошла ближе, и свет настольной лампы выхватил из темноты детали.
По коже пробежал холодок.
Прямо на полированной поверхности, в опасной близости к краю, лежал вороненый пистолет. Он не был спрятан в кобуру или ящик — его бросили здесь так буднично, словно это была связка ключей. Металл холодно поблескивал, напоминая о том, что в этом кабинете вопросы решаются быстро и радикально.
В горле пересохло, а сердце пустилось в неровный, рваный пляс, ударяя в ребра. Она посмотрела на пустующее кожаное кресло, затем снова на оружие, и в голове набатом забилась одна-единственная мысль:
«Да ну… он же не станет так просто… или станет?»
Я отчаянно хотела верить, что пистолет — это лишь часть имиджа, пугающая декорация для слабых духом. Но холодный блеск металла на столе нашептывал обратное. Я сделала невольный шаг назад, пытаясь унять дрожь в пальцах, и в этот момент тишина кабинета взорвалась.
Тяжелая дверь за моей спиной распахнулась с оглушительным грохотом, ударившись о стену так, что хрусталь в пепельницах жалобно звякнул. Я вскрикнула, резко развернувшись, и едва не потеряла равновесие.
На пороге, в ореоле холодного света из коридора, стоял он.
— Заждалась? — его голос прозвучал низко и сухо, разрезая густой воздух кабинета, как лезвие ножа.