Я отчаянно пыталась собраться с мыслями, когда его голос, словно кнут, хлестнул по воздуху. «Заждалась?» — сказал он, и эта холодная усмешка в его словах заставила меня вздрогнуть.
Он двинулся ко мне, и каждый его шаг по мягкому ковру казался предвестником чего-то неизбежного. Я ощущала себя пойманной, загнанной в угол этим массивным столом.
Его рука нырнула под распахнутый пиджак, и я услышала короткий металлический щелчок. Следующее, что я увидела, было второе оружие — небольшой, но явно тяжелый револьвер, который он небрежно швырнул на полированную поверхность. Громкий стук металла о дерево эхом разнесся по кабинету, заставив меня вздрогнуть. Он приземлился рядом с первым пистолетом, образуя зловещий дуэт.
Мой взгляд застыл на его руках. Он сосредоточенно склонился над столом, полностью игнорируя мое присутствие. Его длинные пальцы, ловкие и сильные, начали разбирать одно из оружий. С легким щелчком отделился магазин, затем последовал характерный звон, когда он вытащил обойму с патронами. Он проверял каждый, словно готовился к чему-то очень важному, но при этом делал это с такой обыденностью, с какой другой человек поправляет галстук.
Я стояла, затаив дыхание, наблюдая за каждым его движением, за каждым мускулом, играющим под тканью его рубашки.
Кай заговорил не сразу. Сделал паузу, будто примеряясь к словам, и лишь потом, почти лениво, произнёс, растягивая слоги:
— Прежде чем мы перейдём к тому, что должно быть… Между нами.. я бы хотел… сыграть с тобой одну игру. Небольшую. Поучительную.
Он не стал больше тратить слова на объяснения. Резким, почти грубым движением он схватил меня за предплечье, и его пальцы сомкнулись на моей коже подобно железным кандалам. Я едва успела охнуть, как он дернул меня на себя, заставляя следовать за ним.
Он вел меня прочь из роскошного кабинета, но это не было прогулкой. Он буквально волок меня за собой, не обращая внимания на то, что я спотыкаюсь и едва поспеваю за его широким, чеканным шагом. Его спина в темном мундире казалась непробиваемой стеной, а золотые цепи на плече мерно позвякивали в такт его движению, отсчитывая секунды моего падения в неизвестность.
Мы миновали длинные коридоры, где свет становился всё более тусклым и безжизненным. Дорогие ковры сменились холодным камнем, а воздух наполнился запахом сырости и застоявшейся стали.
Мы спускались по крутой винтовой лестнице, где каждый мой шаг отдавался гулким эхом. Он не замедлялся ни на секунду, его хватка на моей руке становилась только крепче, оставляя багровые следы.
Стены здесь были голыми, лишенными всяких украшений, изрезанными трещинами. Это была изнанка его блестящего мира — место, скрытое от глаз, где время замирало.
Наконец, мы остановились перед тяжелой металлической дверью с узким решетчатым окошком. За ней царил полумрак, прерываемый лишь редким мерцанием дешевых ламп.
Он остановился так же резко, как и начал движение, и я по инерции влетела в его спину. Он развернулся, и в полумраке под козырьком его фуражки я увидела лишь жесткую линию его губ.
— Раз ты так жаждешь увидеть брата, — проговорил он, и в его голосе проступил холод подземелья, — я дам тебе эту возможность. Но не надейся, что тебе понравится то, что ты увидишь.
Он толкнул дверь, и она со стоном отворилась, приглашая меня в темноту камер, откуда доносился лишь звук капающей воды и чье-то тяжелое, прерывистое дыхание.
Тяжелая дверь со скрежетом поддалась, открывая вид на тесную, залитую мертвенно-бледным светом камеру. Он наконец выпустил мою руку, и я, пошатнувшись, прильнула к холодным прутьям решетки. То, что я увидела в глубине этого бетонного мешка, заставило мой мир окончательно рухнуть.
Алли сидел в самом углу, на грязном матрасе. Он выглядел как тень самого себя:
Его лицо, которое я помнила всегда улыбающимся, превратилось в сплошную маску из багровых гематом и запекшейся крови. Одна рука была неестественно прижата к ребрам, а на запястьях, закованных в грубые цепи, виднелись глубокие, кровоточащие ссадины.
Самым страшным был его взгляд. Когда он медленно поднял голову на звук двери, в его глазах не было узнавания или надежды — только бесконечная, тупая боль и пустота, которую оставляет после себя долгая пытка.