— Он медленно подошел со спины, и я почувствовала его обжигающее дыхание у самого уха. Его присутствие заполнило собой всё пространство камеры, вытесняя даже запах сырости.
— Вид душераздирающий, не так ли? — его голос звучал пугающе обыденно. — Но я человек слова. Ты хотела его видеть — ты видишь.
Он выдержал паузу, позволяя моим слезам стекать по щекам, а затем я услышала знакомый, леденящий душу звук. Клик. Он снова достал тот самый револьвер, который разбирал в кабинете. Его пальцы с идеальным маникюром вложили в барабан один-единственный патрон.
— Давай сыграем, — прошептал он, и в его голосе прорезалось азартное, почти безумное любопытство. — В «русскую рулетку», но по моим правилам. У тебя есть один шанс прекратить его мучения или закончить всё это прямо сейчас.
Он вложил тяжелую рукоять оружия в мою дрожащую ладонь и заставил мои пальцы сомкнуться на ней. Его рука легла поверх моей, направляя дуло.
— Выбор прост, — продолжал он, и я чувствовала, как его взгляд под козырьком фуражки впивается в мой профиль. — Либо ты нажимаешь на курок, приставив ствол к моему виску, и надеешься, что тебе повезет избавить мир от меня... либо ты целишься в брата и избавляешь его от этой жалкой, изломанной жизни.
За что?..
Мой палец уже коснулся холодного металла спускового крючка. Ствол смотрел прямо в грудь брату, который замер в ожидании последнего избавления. Воздух в камере стал густым, как свинец.
— НЕТ! — этот крик вырвался из самой глубины моей души, срывая голос. — Я не смогу... Не делай этого со мной!
Я зажмурилась, ожидая, что он сейчас силой нажмет на мою руку или просто пустит мне пулю в затылок за неповиновение. Но вместо выстрела наступила звенящая, давящая тишина.
Я медленно открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он не злился. Напротив, он смотрел на меня с каким-то новым, пугающим интересом. Его зрачки под козырьком фуражки расширились, изучая каждую черточку моего искаженного ужасом лица, каждую слезу, застывшую на щеке.
Он молчал долго, бесконечно долго, словно читал мои мысли, как открытую книгу. А затем уголки его губ медленно дрогнули. Он улыбнулся. Это была не добрая улыбка, а торжествующий оскал человека, который только что придумал игру куда более изощренную, чем простая казнь.
— Значит, не сможешь? — прошептал он, и в его голосе послышалось странное одобрение. — Твоя слабость... она очаровательна. Ты готова погубить себя и позволить ему гнить здесь вечно, лишь бы не брать грех на душу?
Он ласково, почти нежно, забрал револьвер из моих немеющих пальцев и спрятал его обратно в кобуру.
— Хорошо. Пусть живет. Но помни: каждый его стон отныне будет на твоей совести. Ты сама выбрала для него этот ад вместо тишины.
Он наклонился еще ближе.
Его губы изогнулись в едкой, опасно-игривой ухмылке.
— И теперь, милая… — его голос звучал низко, с едва сдержанной страстью, — ты в долгу не только за его мучения… но и передо мной.
12 глава
Я не помню лиц охранников, не помню поворотов коридоров. Перед глазами стояло лишь изломанное лицо брата и та жуткая, довольная улыбка этого монстра. Я хочу забыть, как его зовут, стереть его из своей памяти, как ошибку, которой не должно было быть. Какая ирония..
Когда меня втолкнули в комнату и замок за спиной щелкнул, я осталась наедине с собой.
Меня начало трясти. Это был не просто озноб, а неконтролируемая, животная дрожь, идущая из самой глубины костей. Грудь сдавило невидимым обручем, воздух входил в легкие короткими, рваными толчками. Казалось, я тону прямо здесь, посреди пустой комнаты.
Я никогда прежде не испытывала такого спектра эмоций.
Пальцы онемели и стали ледяными, несмотря на тепло в помещении. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать остатки тепла и собственной личности, но зубы продолжали выбивать мелкую дробь.
К горлу подкатывала тошнота, а в ушах до сих пор стоял сухой звук взводимого курка и голос, шептавший: «Выбирай».
«Что я наделала?» — эта мысль жгла мозг.
Мне было страшно до одури. Страшно от того, что завтра он снова придет. Страшно от того, какую цену он потребует за «жизнь» Алана. Но самое ужасное — мне было плохо от того, что где-то глубоко внутри я чувствовала облегчение, что он не заставил меня это сделать. И за это облегчение я ненавидела себя еще сильнее.
Ночь превратилась в бесконечную пытку тишиной. Я сидела на холодном полу, прижав колени к груди так сильно, что ребра начали болеть. Мои щеки горели от соли, а глаза опухли настолько, что мир вокруг казался размытым пятном.