— Просто не нарывайся больше, — буднично проговорил он, даже не глядя в мою сторону. — Мне и так хватает работы с твоими косяками. Будь паинькой: никаких резких движений ради великой любви или легких денег. Ты в безопасности, ты в роскошном доме. Мне платят за твой комфорт более чем щедро, так что просто наслаждайся.
Я медленно подняла на него взгляд. В груди разлился холод.
— Ты… ты серьезно сейчас? — мой голос дрогнул, но я продолжала сверлить его глазами. — После всего, через что я прошла, ты думаешь мне все это нужно будет.
Жан даже не дрогнул. Он поправил манжет, и его голос прозвучал как приговор:
— Мне хватает забот и без твоих возможных беременностей, — отрезал он, глядя куда-то поверх моей головы.
— Ты перегибаешь, — прошептала я, пораженная его цинизмом.
— Нет. Я упрощаю, — он развернулся к выходу, бросив через плечо: — Еда, сон и никакой самодеятельности. Без глупостей.
Дверь за ним закрылась с сухим щелчком.
Дурак. Самовлюбленный, расчетливый дурак. Он думает, что всё в этом мире можно измерить деньгами и безопасностью, даже если эта безопасность — внутри клетки.
15 глава
На следующее утро я проснулась с тяжелой головой, но с абсолютно ясной целью. Вчерашние слова Владимира всё еще саднили, как открытая рана, но именно они придали мне финальное ускорение. Если он считает, что я буду послушно сидеть в золотой клетке и ждать «светлого будущего», то он плохо меня знает.
Пришло время воплотить мой план в реальность. Мне нужно было попасть в тюрьму — туда, где держали брата. Другого способа вытащить его или хотя бы поговорить просто не существовало.
С моим зеркалом-артефактом задача упростилась в разы. Оно послушно завибрировало под пальцами, когда я активировала его силу. Теперь я была не просто испуганной девчонкой, а невидимым призраком, способным проскользнуть сквозь любые кордоны.
Первым делом я направилась к зданию городского суда. Это было серое, монументальное строение, от одного вида которого веяло безнадежностью. Именно здесь проводили последние опросы преступников, прежде чем отправить их за решетку на долгие годы.
Благодаря артефакту я прошла сквозь пост охраны в суде, словно легкий сквозняк — никто даже не обернулся в мою сторону.
В зале заседаний стояла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только скрипом пера секретаря и мерным, безэмоциональным голосом судьи. Я замерла в тени, сжимая в кармане зеркало.
— Подсудимый, встаньте, — скомандовал судья, поправляя очки.
Человек в клетке поднялся. Он выглядел сломленным, его плечи подрагивали от усталости и страха. Судья начал зачитывать финал:
— Рассмотрев материалы дела номер 402, суд признает вас виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьей о государственной измене и пособничестве мятежникам. Учитывая тяжесть содеянного и отсутствие смягчающих обстоятельств... — судья сделал паузу, от которой у меня по спине пробежал мороз. — Вы приговариваетесь к пожизненному заключению в колонии строгого режима «Черный Пик» без права на обжалование и досрочное освобождение.
По залу пронесся тяжелый вздох. Родственники осужденного на задних рядах всхлипнули, а женщина в первом ряду закрыла лицо руками.
— Конвой, увести осужденного, — сухо бросил судья, захлопывая папку.
Охранники двинулись к клетке. В их движениях не было сочувствия — только привычная грубость.
— Пожизненное... — прошептала я сама себе. — Значит, «Черный Пик». Именно туда повезут и моего брата.
Я поняла: это мой единственный шанс. Я должна была стать этим «смертником», чтобы попасть в ту самую крепость, откуда нет возврата. Когда его вывели в пустой коридор, я уже знала, что пути назад не будет. Одна вспышка зеркала — и его жизнь станет моей, а моя свобода — его неожиданным спасением.
Когда конвой завел его в технический коридор, на мгновение возникла заминка — один из охранников отошел отметиться у поста, а второй зацепился языком с коллегой. Я поняла: сейчас или никогда.
Я вышла из тени бесшумно, будто всегда была там.
— Молчи, если хочешь жить, — выдохнула я.
Заключенный попятился, его взгляд застыл, превратившись в два ледяных зеркала, в которых плескалось чистое безумие. Он смотрел на меня — или уже на самого себя? — с нечеловеческим ужасом. Перед ним стоял его точный двойник: та же ссадина на скуле, те же затравленные глаза, та же роба с номером на груди.