Кай не спеша подошел ближе. Его взгляд медленно скользил по моей фигуре, задерживаясь на разорванной робе и сбитых коленях. На его лице играла та самая ленивая, хищная ухмылка, от которой кровь стыла в жилах. Он медленно поднял руку к лицу и зубами зацепил край кожаной перчатки.
Медленно, дюйм за дюймом, он стянул её, обнажая бледную кожу и длинные пальцы, а затем отбросил перчатку в сторону.
— Что, так сразу? — мой голос дрогнул, но я попыталась вложить в него остатки иронии, чтобы не показать, как сильно меня бьет дрожь. — А как же романтика, подарки, милые свидания? Или это теперь так у всех?
Кай остановился в шаге от меня. Он наклонился, обдавая меня запахом дорогого табака и морозного воздуха. Его пальцы, холодные как лед, коснулись моей шеи, медленно спускаясь к ключицам.
— У тебя был шанс заслужить свидание ещё в тот момент, когда я впервые тебя увидел,— прошептал он, и его голос вибрировал от опасного торжества. — Но ты предпочла бегать. Теперь ты получишь именно то, за что так отчаянно торговалась — мое полное, безраздельное внимание.
Его рука мертвой хваткой сомкнулась на моей лодыжке, и мир окончательно перевернулся. Холодный бетонный пол больно ударил в спину, выбивая остатки воздуха. Я попыталась отползти, содрать ногти о камни, но он навалился сверху, придавливая меня своим весом, тяжелым и неотвратимым, как сама судьба.
— НЕТ! Кай, пожалуйста! — мой крик захлебнулся, ударившись о глухие стены темницы.
— Не нужно мне ничего говорить, — его шепот обжег кожу возле уха, заставляя меня содрогнуться. — Тише...
— Больно… — вырвалось у меня.
Я задыхалась от вспышки резкой, ослепляющей боли, которая заставила меня выгнуться на холодном полу. Голос Кая над самым ухом звучал теперь как приговор, лишенный всякого сочувствия.
— Я хочу, чтобы ты чувствовала эту боль, — чеканил он каждое слово, впиваясь пальцами в мои плечи. — Чтобы ты вспоминала её каждый раз, когда решишь, что можешь от меня сбежать.
Последующие три дня превратились в бесконечный, липкий кошмар, где время измерялось лишь звуком открывающегося засова и тяжестью его присутствия. Кай не просто забирал то, что считал своим по праву победителя — он методично, час за часом, стирал мою личность, превращая живого человека в изломанную куклу.
Камера стала моей вселенной, пропитанной запахом сырости и железа. Я потеряла счет часам, существуя в полузабытьи между вспышками боли и моментами глухого отчаяния. На моей коже не осталось живого места: багровые синяки на бедрах и ключицах, следы его пальцев на запястьях и засосы, которые он ставил с какой-то пугающей, собственнической жестокостью. Одежда давно превратилась в жалкие лохмотья, сквозь которые проступали следы засохшей крови.
На исходе третьих суток Кай остановился.
Когда всё закончилось, он поднялся и начал невозмутимо поправлять свою форму, даже не глядя на меня — разбитую и дрожащую в углу камеры. Его движения были точными и пугающе спокойными, словно он только что закончил обычную проверку заключенных, а не уничтожил женщину.
— На сегодня достаточно, — бросил он через плечо, застегивая верхнюю пуговицу кителя. — Ты оказалась на удивление прочной, детка. Но взгляд... взгляд мне нравится. Теперь в нем нет той фальшивой искры свободы.
Я не ответила. У меня не осталось сил даже на ненависть. Я просто смотрела в одну точку на стене, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно превратилось в пепел.
— Через час придет Тео. Он отвезет тебя в мой дом, — Кай наконец обернулся и окинул меня ледяным взглядом, в котором сквозило удовлетворение. — Там тебя отмоют и приведут в порядок. Не хочу, чтобы моя личная вещь выглядела так жалко.
Дверь захлопнулась, и я осталась в тишине.
18 глава
Тяжелый засов лязгнул спустя ровно час. Когда дверь со скрипом отворилась, на пороге стоял «Тео» — тот самый парень «402-й» с пирсингом на языке и в брови. Он зашел, напевая какой-то мотив и привычно крутя на пальце ключи, но стоило ему сделать шаг внутрь и увидеть меня, как он осекся.
Я все так же лежала в углу на соломе, не в силах даже прикрыться лохмотьями робы. Синяки на моих запястьях и шее за эти три дня стали почти черными, а на полу виднелись бурые пятна. Мой пустой, остекленевший взгляд был направлен в стену.
Парень замер. Его наглая, самоуверенная ухмылка медленно сползла с лица, обнажая нечто, чего я раньше в нем не видела — искренний, неприкрытый ужас. Он перевел взгляд с моих окровавленных лодыжек на лицо, и его кадык нервно дернулся.