Я судорожно вбил в поисковик имя Лии. Экран мигнул и выдал её профиль в соцсетях. Фотография, где она смеется, щурясь от солнца. Посты, комментарии... Она была здесь. В этом мире была её жизнь, её комната в общежитии, её недопитый чай в столовой.
Мир остался нетронутым. Время поглотило наше вмешательство, переварило его и выплюнуло реальность в её первозданном, безупречном виде. Всё осталось прежним.
Кроме одного.
В этом идеально сохранившемся мире больше не было её.
Я бежал по знакомым улицам, не разбирая дороги. Мои легкие горели, а сердце колотилось о ребра, как пойманный зверь. В голове пульсировала только одна мысль: «Если мир не изменился, значит, они здесь. Они должны быть здесь».
Я ворвался в подъезд, перепрыгивая через три ступеньки, и задрожавшими руками вставил ключ в замок. Дверь поддалась с тихим, домашним щелчком.
В нос тут же ударил запах, который раньше означал для меня «безопасность»: поджаренный хлеб, бергамот и капелька маминых духов. В прихожей мирно горел мягкий свет бра.
— Айри? — мой голос сорвался на хрип.
Я пролетел в кухню и замер на пороге.
Отец стоял у стола в своем поношенном домашнем кардигане и сосредоточенно мазал масло на бутерброд. Мама сидела напротив, обхватив ладонями теплую кружку чая, и что-то негромко читала в телефоне. На стене мерно тикали часы. Офигительно милая, тихая семейная идиллия. Картинка из жизни, которой у меня больше не было.
— Алан? — мама подняла голову, и её лицо осветилось мягкой улыбкой. — Ой, а ты чего так рано? И почему в таком виде? Опять с ребятами в лесу тренировались?
Отец обернулся, держа нож с кусочком масла, и его брови поползли вверх.
— Сынок, ты на себя в зеркало смотрел? — он усмехнулся, но тут же осекся, разглядев моё лицо. — Эй, ты чего? На тебе лица нет. Случилось что?
Я стоял посреди их уютного мира — грязный, в порванной одежде, с бешеными глазами и запахом гари, который, казалось, въелся в мою кожу в поместье Кая. Я смотрел на них как на призраков. Они были такими настоящими, такими... неосведомленными. Они пили чай, пока их дочь медленно умирала внутри в другой реальности.
— Где она? — выдавил я, пятясь назад. — Айри... где она?!
Мама растерянно переглянулась с отцом. В её глазах появилось беспокойство, смешанное с непониманием — они смотрели на меня так, будто я внезапно заговорил на мертвом языке.
— Алан, милый, ты о чем? — она сделала шаг ко мне, протягивая руку. — Айя же написала, что задержится в библиотеке с тобой. Ты разве не с ней был? Что с тобой происходит? Ты пугаешь меня...
— Библиотека... — я повторил это слово, и оно прозвучало как издевательство. — Да. Библиотека.
Отец отложил нож и двинулся в мою сторону, его голос стал строже:
— Так, стоп. Сядь, отдышись. Давай по порядку: где твоя сестра и почему ты выглядишь так, будто только что вылез из мясорубки?
Я посмотрел на его руку, которая тянулась к моему плечу, и меня захлестнула волна тошноты. Я не мог им сказать. Не мог разрушить этот запах тостов и чая той правдой, которую притащил на хвосте. Если я заговорю, этот дом рухнет.
— Я... мне нужно... — я захлебнулся словами.
Я развернулся и бросился вон из квартиры, едва не сорвав дверь с петель.
— Алан! Вернись! — крикнул отец мне вслед, но я уже летел вниз по лестнице.
Я выскочил на улицу, в прохладные сумерки, и остановился только через два квартала, прислонившись к холодному стволу дерева.
Я бродил по городу, как тень. Ноги сами привели меня к торговому центру. Я стоял перед огромной витриной магазина электроники, где десятки экранов транслировали вечерние новости.
Я хотел отвернуться, но замер.
С экрана на меня смотрела женщина. Ей было около сорока, но она выглядела потрясающе — холодная, статная, в строгом деловом костюме.
Не может быть.
Айри поправила микрофон на лацкане дорогого пиджака. Она смотрела прямо в камеру — этот взгляд мог бы вскрывать сейфы.
— ...Послушайте, — её голос, ставший более глубоким и бархатистым с годами, разносился из динамиков на всю улицу. — С юридической точки зрения, любая военная операция — это прежде всего вопрос контроля и легитимности. Когда мы говорим об установлении порядка на спорных территориях, мы не обсуждаем мораль. Мы обсуждаем эффективность.
Журналист за кадром что-то спросил об «излишней жестокости и подавлении воли населения», и Айри едва заметно, почти покровительственно улыбнулась.