В День независимости, примерно через год после того, как ему дали батальон, пришлось Йони как-то поехать в штаб Северного военного округа, чтобы получить от Рафуля звание подполковника. «У Йони не было для церемонии черного берета, только рабочая фуражка, — рассказывает штабной офицер, — как не было и разных значков и медалей, вроде медали за участие в Шестидневной войне. Всех тех внешних атрибутов, которые в Тель-Авиве носят напоказ каждый день. Он крутился по лагерю со своими потрепанными майорскими погонами, и я ему уже говорил полушутя: „Может, пора их поменять?“ Но перед этой церемонией Кирш ему выдал новые погоны майора, а также, кажется, и портупею, и мы ему добавили, чего не хватало. После этого он поспешил в штаб за получением звания».
Как командир батальона, считал Янош, «он был с профессиональной и человеческой точки зрения одним из самых замечательных офицеров в дивизии — и по способности к общему военному анализу, и по способности обращаться с отдельным танком. Знаком был со всеми тайнами ремесла, изучил их. Батальон его был ведущим в дивизии также и с точки зрения связи простого солдата с частью. Его личность как-то отражалась на части, она становилась ведущей — как в смысле боевого духа, так и чисто профессионально. Словом, превращалась в отличную часть.
Мне хотелось, чтобы он остался в танковых войсках. Я ему говорил: „Побудешь командиром батальона, сделаем тебя заместителем командира полка. Считаю, что через короткое время ты будешь командиром полка“. Я верил в его талант, в способность руководить».
Чтобы случилось, если бы он остался в танковых войсках? — спрашиваю я себя. «Я пытался его убедить не переходить в Часть», — сказал Янош, и эта фраза сверлит мне мозг. Но все эти спекуляции — бесплодны, хотя бы потому, что не было ни малейшего в мире шанса, что он бы решил иначе, чем он решил.
Йони перешел в Часть. Он вернулся в свой «плавильный котел», как он любовно называл ее. И этим шагом еще больше погрузился в одиночество.
«Он очень отличался от других знакомых мне командиров, — сказал один из штабных офицеров Части. — В значительной мере был интеллектуалом. И душевно был старше нас на несколько порядков. Многое мы не могли тогда понять. Только в последние годы я постигаю, что он сделал. Мы были молоды тогда, и наша критика порой звучала слишком резко. Но за год, что он нами командовал, мне случалось быть с ним в разнообразных, более широких кругах, и я стал воспринимать его иначе… Однажды я как-то был у него дома, мы говорили на разные темы. Он был болен и просил меня прийти. Я тогда понял, какая у него эрудиция. И вот тут-то, по сути, стало меняться мое о нем мнение, я начал его больше понимать. Прежде всего я понял, что он все видит, но не обо всем, что видит, чувствует потребность говорить. Когда захочет, он скажет тебе свое мнение о данном вопросе. Он способен прощать, но до определенного предела. Если это переходит границу, он тебе врежет. Он стремился к тому, чтобы люди сами себя строили, учась на своих ошибках, чтобы пытались их исправить и совершенствовались своими силами, а не с помощью дисциплины».
«…Его жизненный опыт значительно превосходил наш, и это влияло на его поведение. У него действительно было доброе сердце. Ты видел, как это проявлялось даже в малом, и внутри Части, и вне ее. С одной стороны, он пытался сблизиться с людьми, не требуя особого „чинопочитания“. С другой стороны, во многом оставался загадкой. Для нас тогда он был загадкой. Мы его не понимали, и я думаю, что он это знал».
«Они не узнали Йони в полной мере, — таково мнение офицера, ветерана Части, о некоторых его офицерах. — Они не узнали его таким, каким он был на самом деле».
И для бойцов он во многих отношениях в самом деле был загадкой. «Йони был другой! — рассказывает один из них. — Ты видел, несмотря на его попытки с нами сблизиться, что он, по сути, оставался закрытым — думающим, размышляющим… Когда мы куда-то ехали или ждали начала инструктажа, он уединялся со своей трубкой, с книгой. Но, уходя в увольнительную на ночь и нуждаясь в транспорте, мы во время совещания передавали ему записку с просьбой предоставить нам его машину — просьба к командиру части весьма „наглая“, — он давал ее».