Сегодня объявили: три дня занятий не будет — едем по аулам агитировать молодежь вступать в школу. На дорогах опасно — засады. И чего, не понимаю, басмачам этим нужно? Так, вроде поперек горла мы им стали.
Ну, хватит на сегодня. Буду собираться».
«Горе. Большая беда. Умер Ленин. Марфа Семеновна сказала на митинге: «Дело его не умрет. Он будет жить в наших сердцах, в социализме, который мы построим по его заветам». Я тоже вышла на трибуну. Что-то хотела сказать и расплакалась. Ушла. Что теперь будет? Неужели все вернется, как было?»
Ахун Нурумбет перевернул страницу, оглядел лица нукеров, сбившихся вокруг него, недовольно поморщился: не понравилось ахуну выражение этих лиц. Внимали б вот так, когда он читает Коран. Нурумбет полистал дневник, промолвил со скучающим безразличием:
— Ну, хватит — бабьи слюни. Зря время тратим.
— Почитайте еще, отец, любопытно, — попросил один из нукеров, совсем молодой джигит в кургузом халате.
Не удостоив его ответом, Нурумбет повернулся к Матджану:
— Ложись, отдохни. Вечером с божьей помощью в Чимбай поедешь.
Недомерок потер отсутствующий подбородок, покосился на дневник с сожалением:
— Выходит, пустяк? А я-то думал — красный фирман.
— В умелых руках и портянка фирманом становится. Если нужно, конечно, — изрек Нурумбет, и хотя недомерок не понял затаенного смысла сказанных слов, тем не менее он снова горделиво приосанился, твердо уверовав в то, что, выкрав дневник, совершил чуть ли не подвиг, угодный богу и полезный земным его слугам.
— Вот баба проклятая! Богопротивные слова пишет, а интересно. Будто дастан слушаешь, а? — бесхитростно признался нукер с перевязанным глазом, и это откровенное признание заставило ахуна еще больше насупиться.
— Не пристало воинам аллаха уши развешивать, над бабскими сказками вздыхать! — сурово отчеканил Нурумбет и добавил повелительно: — Коней напоить! Чистить оружие! Намаз!
Один за другим нехотя подымались нукеры, потягивались, растирали затекшие ноги. Когда последний из них скрылся за дверью и в комнате остались лишь те, кто сидел вокруг дастархана, ахун Нурумбет пояснил:
— Ни к чему это им — только голову забивать. Что истинно, а что ложно, мы им сами скажем. — И, удостоверившись, что в обители остались только самые надежные, доверенные люди, понизив голос, продолжал чтение дневника.
«Два месяца, как не садилась я за дневник. Трудные, черные месяцы. Эта ночь, когда мы узнали о смерти вождя. Дни скорби, страха, растерянности. Было от чего испугаться — весть о смерти нашего Ленина будто взбодрила врагов, вернула им силы. Зашевелилась контра в своих норах, обнаглели басмачи, а недобитые баи того и гляди вцепятся в горло. Ишаны и муллы тоже хороши: стращают народ ужасными карами, слухи разные распускают. Обстановка — с ума сойдешь!
Первые дни мы заперлись у себя в общежитии, сидим по углам, трясемся, как мыши, плачем. А потом пришла Марфа Семеновна, обругала нас, пристыдила, сказала, сейчас не слезы лить надо — бороться. Из наших курсантов организовали четыре бригады и отправили их по аулам и кишлакам. Меня тоже в одну бригаду записали, винтовку выдали. Пригодилась — два раза на нас басмачи нападали. Отбивались. А Кучкарбая ранили в грудь. До сих пор в больнице лежит. Обещают, поправится.
Что я там говорила в аулах на митингах, сама не припомню. Выйду перед народом, гляну в лица — дух захватит, в горло будто песок насыпали — слова застревают. А люди ждут, глядят на меня, перешептываются. Ну, наберу я воздуху побольше и — точно в омут. Ничего, выплывала. Товарищи говорят, получалось. Под конец наловчилась, полегче пошло. И еще я приметила: кончишь выступать, спрыгнешь с арбы или там с настила какого, услышишь, что люди поверили в твою правду, и такая крылатая радость подхватит тебя...
Сейчас перелистала дневник. Недавние записи, а будто чужая рука. Надо ж такое придумать: «Для чего это все? Писать, чтоб уметь писать? Читать, чтоб научиться читать?. И только?..» Дура, ах, дура! Теперь-то я поняла, зачем человеку учиться, на что ему знания! И боже ты мой, как не хватало мне всех этих знаний, когда выступала перед людьми! Как убедишь? Нужны знания! Как правду свою перед хитрым муллой докажешь? Ведь правда-то наша! Чую, что наша, а доказать не умею — нет знаний. Вот для того и буду учиться — чтоб людям глаза на свет открывать. Это и есть самое главное. И в этом — так теперь понимаю — самое большое счастье. Потому что — для чего жив человек? А для того...