Написала вот и задумалась: какой дать ответ? А может, и нет такого ответа, чтоб один да на всех? Свое каждому. Что тому несбыточной сказкой мерещится, этому свалится — подбирать не захочет. Или так еще, заметила, бывает: вчера только о том и мечталось, чтоб найти, поймать ту жар-птицу, поймала — глядь, а она ворона. И опять за новой жар-птицей гонишься.
Ну, размечталась, намудрила я что-то. А если правду, одно мне сейчас только и нужно — девочку мою увидать, с мамой встретиться. Доченька моя! Ты, наверное, совсем большой уже стала, ходить, говорить научилась? Давно нет от вас ни привета, ни весточки. Ох, тяжело мне без вас, родные мои...»
«Подала заявление в большевистскую партию — Ленинский призыв. Сейчас иду на собрание. Страшно: а вдруг не примут — байская дочь! Не знаю... Примите! Я клянусь всем святым — за ленинское дело, за новую жизнь все отдам, все!»
«Какой радостный, замечательный день! Джумагуль Зарипова — член Российской Коммунистической партии (большевиков)! И от мамы известие: живы-здоровы. Передавал человек, козленочек мой все про меня спрашивает: где моя мама, когда моя мама приедет? Доченька, доченька моя!..»
«Это я переписала. Дальше буду писать сама. Теперь я про дневник все понимаю. Вот она какая, Джумагуль. Интересная. И страдает сильно. Мне ее очень жалко. Она мне нравится. А что это она писала про покойного Айтбая? Выходит... Нет, этого не может быть...»
«Приехал человек из Мангита. Говорит, отец простил, хочет, чтоб я домой на несколько дней приехала. Я знала, что он простит меня. Он ведь очень хороший, мой папа, и добрый. Считаю дни, когда можно будет отправиться. Скорей бы уже. В школе говорят, я буду математиком. Эти маленькие звездочки на небе, которых много-много вместе, это, оказывается, Млечный Путь. Вот бы пройти когда-нибудь этим путем! Глупости! А все-таки мне так хорошо — дурачиться хочется. О аллах, спасибо тебе за все! С комсомольским приветом Турдыгуль, дочь Танирбергена — хорошего человека и замечательного портного...»
Ахун Нурумбет закончил чтение. Все, кто оставался в комнате, молчали, опасаясь отчего-то взглянуть друг другу в глаза. Даже егозливый Матджан, и тот не проронил ни слова, ссутулился, сжал руки между коленями.
— Нет, не-ет! Сволочи вы все, сволочи! — прохрипел в бреду Таджим и захлебнулся.
Нурумбет поднялся, произнес торжественно и зловеще:
— Пусть божья кара падет на голову вероотступницы. Смерть!
— Аминь! — откликнулись вразнобой сидевшие за дастарханом.
...Дуйсенбай возвращался домой окольным путем — след замести, все обдумать как следует. А подумать было над чем. Великую честь ему оказал ахун Нурумбет: привести в исполнение вынесенный грешнице приговор. Нет, понятно, не сам Дуйсенбай должен был пробраться к ней ночью и воткнуть в сердце кинжал. Нет, ахун — мудрый таки человек — предложил другой путь: Турумбета отправить в Турткуль. А чтоб никаких подозрений, сказать — на учебу. Уж он там расправится с ней, как волк с бедным ягненочком. Спросят — как так, за что убил женщину? Ответит: не я — ревность убила, не мог обиду стерпеть! Все законно, все чисто, басмачи ни при чем — полюбовное дело. Воистину, мудрость не имеет цены... зато ценности приумножать умудряется. Больше мудрости в голове — побольше ценностей в кармане, меньше мудрости...
А вообще, если честно, жаль Дуйсенбаю эту несчастную. Конечно, и грешница она великая, и закон отцов преступила, и в том, что его молодая жена убежала, тоже она, Джумагуль, виновата. А все же... Вот ведь странное дело: ненависть душит, готов зверем задрать человека, а глянешь на все глазом того человека — и будто это все перевернулось — черное белым стало, белое — черным. Как сегодня, когда писание этой проклятой смутьянки читали. Душу щемило. Стал сморкаться, чтоб ненароком кто слезы не заметил. Да, видит небо, как прикончит ее Турумбет, так Дуйсенбай в тот же час за нее аллаху помолится. Это уж точно.
Порешив с этим делом, почувствовав облегчение, Дуйсенбай стал обдумывать, как подойти к Турумбету, как объяснить ему, зачем тот должен отправляться вдруг на учебу — в то пристанище дьявола, которым его так стращали, откуда есть только одна дорога — в ад. Он перебирал и взвешивал в уме все возможности. Уже появились на горизонте вершины деревьев и крыши Мангита, а ясного плана у Дуйсенбая все еще не было.