На этот раз зверь, видно, попался из добрых. Даже зверем назвать как-то неловко — домашнее животное: корова — не корова и с овцой не сравнишь. Конь. Тащит на себе такой урожай — спина гнется. И воды вдоволь принес. И радостей много. А главная радость у Туребая — отцом стал: двух дочерей подарила ему Багдагуль. Дом, который с отъездом Санем и Тазагуль примолк, опустел, снова наполнился звонкими детскими голосами, и этот крик, смех, плач лучше всякой музыки для Туребая. Уедет куда — в город ли вызовут, подастся ли в соседний аул поглядеть, как там новую власть устанавливают, — а самому не терпится скорее домой возвратиться. Так и сидел бы меж двух колыбелей, носы утирал да сказки рассказывал. И что ему до того, что крохи еще ничего не поймут, — зато самому приятно.
Только не часто доводится Туребаю с дочками своими побыть. Не до сказок. Такая жизнь пошла — никакой сказочник не придумает: и беды в ней горше, и счастье поярче.
Еще в январе, собравшись на сход, односельчане решили: чтоб все теперь по-новому было, надобно и аулу новое имя дать. Думали, спорили, сошлись на одном — Бахытлы, что значит счастливый. В тот же раз, на общем сходе, своего представителя на съезд выбирали. Сперва кто-то Ходжанияза было назвал. Такой шум, крик, свист поднялся — не то что птицы — куры в воздух взметнулись. Делегатом на съезд стал Туребай.
Надолго, на всю свою жизнь запомнит он этот день — 16 февраля 1925 года. Переполненный зал. Торжественная тишина. С трибуны, обитой красной материей, звучит мужской голос: «Первый учредительный съезд Советов Каракалпакии считаю открытым...» Так, на глазах Туребая, была создана Каракалпакская автономная область, объединившая все земли, на которых испокон веков жили каракалпаки. Учредительный съезд вынес решение просить о включении Каракалпакской автономной области в состав Казахстана.
И снова в пути Туребай. На этот раз делегатом Каракалпакии направляется в Кзыл-Орду, где состоится съезд Советов Казахской республики. Стоя, впервые в жизни аплодируя, участники съезда принимают закон о братском союзе двух народов. У многих на глазах слезы радости. Объятия. Звуки Интернационала. И над всем этим, как знамя, как солнце в небе, — имя Ленина.
Какой-то грузный казах, оказавшийся рядом, крепко стиснул, прижал к себе Туребая:
— Здравствуй, брат!
— Здравствуй!
Но, видно, в говоре Туребая что-то показалось ему подозрительным. Отступился, оглядел недоверчиво:
— Каракалпак?
— Да нет, отроду я казах...
— Эк тебя! — разочарованно и вроде даже раздраженно бросил грузный казах. — Чего ж тогда обниматься лезешь? По жене соскучился?
— Отроду-то я казах, а делегатом оттуда, из Каракалпакии буду, — пытался объяснить Туребай, но сосед уже потерял к нему всякий интерес и, махнув рукой, отвернулся.
Возвратившись домой, Туребай собрал жителей аула и в подробностях рассказал все, что видел и слышал сам. О том, что Каракалпакия теперь своей властью, народным разумом управляться будет. Что все другие народы Советской страны — русские и казахи, узбеки и туркмены — все помогут каракалпакам счастливую жизнь на своей земле строить. Но и мы, каракалпаки, тоже должны другим народам помочь. Потому что в Советской стране все народы — братья, одна большая семья.
Слушали внимательно, не перебивая, лишь время от времени требуя от аксакала прояснить незнакомое слово, открыть смысл новых понятий — интернационал, коммуна, пролетариат. И Туребай объяснял — не всегда по-научному, но доступно и верно. Как сам понимал слова выступавших на съезде.
Смуту, как обычно, внес Ходжанияз. Прикинувшись дурачком, спросил, ухмыляясь:
— А если у каждого народа теперь эта... Как, говоришь, ее имя?.. автономия, значит, как же тогда: каждый на своей земле жить должен? Казах — у себя, русский — у себя, мы — на своей земле? Вот ты, к примеру, казах, снимаешься с места и к себе в Казахстан подаешься? А как же мы без аксакала управляться будем? — И шутовски протянул к Туребаю руки, чуть не рыдая запричитал : — Не уходи от нас, аксакал, не бросай бедных-несчастных!
Отвечать Туребаю не пришлось. Со всех сторон, злые и раздраженные, набросились на Ходжанияза односельчане:
— За такие шутки язык вырвать!
— А ему не страшно — чужим языком треплется!
— Гнать его, люди, чтоб мозги не туманил!
Пришлось Ходжаниязу просить у схода прощения:
— Да я что — уже и пошутить не имею права? По мне, хоть казах, хоть каракалпак, хоть кто — был бы человек хороший да в кости умел бы играть!