— Чего возьмешь с этого болтуна?! Дурак, он дураком и останется. Продолжай, Туребай!
А дурак себе на уме: новую юрту поставил, ковер туркменский из Чимбая привез. И откуда только деньги у него берутся? Спросят люди — отшутится: в карты выиграл или еще проще — дуракам счастье. Однажды не выдержал Туребай, ответил:
— Это только в сказках дурачки удачливы. В жизни достаток не глупостью наживается.
— Значит, умом? — с готовностью подхватил Ходжанияз.
Туребай глянул с недобрым прищуром:
— Бывает, умом, а бывает, и хитростью.
— Какая же во мне хитрость, браток? Весь на виду, — простодушно рассмеялся Ходжанияз.
— Не весь — половина. Другую в тени прячешь. Ладно, как-нибудь и другую попробуем разглядеть.
Запомнил Ходжанияз этот разговор и с той поры где шуткой, а где и тайным наветом старался побольней уязвить аксакала. Вот и теперь ужалить решил, да не вышло — сход заступился, не дал Туребая в обиду.
Так уж оно получилось, что за два года своего верховодства в ауле бывший батрак, голодный и нищий, стал самым уважаемым здесь человеком. В чем тут причина, каждый, наверное, растолковал бы по-своему. Один — что почитает Туребая за скромность: каким был, таким и у власти остался. Другой — за то, что не для себя — для людей аксакал старается: ни юртой новой, ни коврами не разжился, а когда, выстроив дом, тозовцы предложили аксакалу занять одну комнату, отказался, сказал:
— Я потом. Пусть самые бедные туда переедут. Я подожду.
Называли люди и другие причины, почему полюбился им Туребай, но, видно, главную все же открыл Нурутдин, когда вместе с Туребаем возвращался с кзылординского съезда.
— Ты не думай, что люди к тебе льнут за то, что уж такой ты хороший да мудрый. Тут дело другое: через тебя, аксакала, проводит свою линию в ауле советская власть. Уважение к ней на тебя изливается. Вот в чем секрет.
Туребай призадумался, попробовал возразить:
— Если так, отчего одних аксакалов почитают больше, других меньше, а третьих и вовсе клянут?
— Оттого, что одни разумней и глубже ведут эту линию, другие похуже, а третьи, знаменем революции прикрываясь, свою подлую линию гнут. Такой — самый опасный наш враг. Понял?
Да, понял Туребай, всем сердцем постиг, и теперь, когда с веселой ухмылочкой на лице Ходжанияз запустил в него камень, твердо решил: не в него, аксакала, целился батрачком — в советскую власть, в те слова про дружбу и братство народов, что привез Туребай со съезда. И не себя, не свой авторитет аксакала должен он сейчас защищать — великую большевистскую истину, ленинский завет.
Такого красноречия не предполагали в Туребае даже самые близкие его друзья. Он говорил о междоусобицах, уносивших сотни человеческих жизней, кровопролитных войнах, которые разжигались богатеями, о буржуазных националистах, желающих рассорить и разделить народы. Плакали женщины, вспоминая отцов и братьев, погибших во время жестоких набегов соседних племен. Вздыхали и отводили глаза в сторону пожилые мужчины, те, чья память несла еще на себе ржавые пятна, вытравленные местью и злобой.
А Туребай говорил все свободней, жарче, запальчивей.
— Бедняк на бедняка кидаться не станет. Что им делить? Пот, которым поля орошает? Слезы, что льет в голодную стужу? Или долги, которыми, как паутиной, опутаны?.. Баи, ишаны, царские слуги — вот кто наши враги — и скотовода-казаха, и землепашца-каракалпака, и русского рабочего человека! Только объединившись, став в один ряд, мы общего врага одолеем. Потому и учит нас большевистская партия: пролетарии всех стран — это значит мы, батраки, рабочие, беднота, — пролетарии, соединяйтесь!..
После схода, не сговариваясь, всем скопом пошли через аул. Мимо замкнутых ворот Дуйсенбая, через площадь, к новому, только в этот год вырытому каналу. Остановились у двух чигирей — примитивных водоподъемных колес, купленных весной на общие средства членов ТОЗа. По обе стороны канала, вытянувшись в два человеческих роста, пугливо шуршала своими саблями-листьями джугара. Снежной белизной сияли на солнце первые раскрывшиеся коробочки хлопка. А дальше тяжелой золотистой волной колыхалась пшеница.
Разве устоит, не зальется искристой радостью сердце крестьянина перед этой благодатной картиной! Кажется, не только глазами, обонянием, слухом — всем нутром, каждой порой своей чует он, как дышит плодоносящая земля-кормилица, как глухо ворочается в ее утробе вызревший плод. И нет для него большего счастья, чем натруженной, загрубелой рукой нежно коснуться тяжелой, медовым соком налитой грозди, или, как закадычного друга по плечу, похлопать рябой бок арбуза, или любовно, будто пушинку, положить на ладонь невесомое облачко хлопка. Кому еще, кроме крестьянина, дано испытать это светлое, возвышающее чувство? Женщине, давшей миру нового человека? Поэту, сложившему прекрасный дастан? Мирабу, проложившему для воды новый путь?