— Баймуратов вас просит. Срочное дело.
Не подымая на Турумбета глаз, Джумагуль двинулась к двери. Турумбет отступил. В последний момент, когда Джумагуль была уже на пороге, ухватил ее за рукав, спросил хрипло, отрывисто:
— Дочка где?.. Хочу видеть...
— Нет ее здесь. В Турткуле... в Турткуле оставила.
— У кого?.. Я туда как раз, в Турткуль... — и помедлив, будто устыдившись, добавил: — На учебу послали...
— Тебя? — удивилась, в первый раз посмотрела Джумагуль прямо в глаза Турумбету. — Будешь учиться?
— Самому кой-кого проучить нужно...
Снова насторожилась, вся напряглась Джумагуль:
— Кого же?
— Где дочка?
— Этого я не скажу! Нет у тебя дочери!.. Не было!
В лицо Турумбета ударила краска. Произнес раздраженно:
— Лучше скажи, не то совсем сиротой дитя останется.
— Пугаешь?
— Предупреждаю.
— Нет! — твердо повторила Джумагуль и с силой толкнула дверь. Уже в коридоре она расслышала последние слова Турумбета:
— Пока не узнаю, не уеду отсюда. Так и знай...
Больше Джумагуль его не видела. Кто-то рассказывал ей, будто видел Турумбета в окрисполкоме — ходил, добивался, чтоб оставили учиться в Чимбае. Затем будто уехал он все же в Турткуль на годичные курсы учителей начальной школы. Так или не так говорили ей люди, во всяком случае, в Чимбае его не было, в Мангит не вернулся.
Гнетущие воспоминания, тяжелые мысли всколыхнула в Джумагуль встреча с бывшим супругом. И главное в них было — это сознание своей беспомощности, чувство немой, униженной покорности, хорошо знакомое чувство, которое она гнала из себя столько лет и которое вновь ощутила в те короткие, черные, как пропасть, минуты. Неужели не вытравить, никогда не переступить ей эту черту? Внутренний голос подсказывал: женщина, не противься — это в природе твоей, твое естество, твоя суть. Но вопреки этому голосу в душе Джумагуль зрел протест. Все громче, сильней, властней. Он требовал от нее каких-то решительных действий, дерзких поступков, способных доказать ей самой, что она человек, и сама — не бог и не муж, — нет, сама будет вершить свою жизнь, выбирать, как захочет, судьбу.
Она должна была пройти через это. Через это должен пройти, наверное, каждый, кто жаждет вырваться, возмужав, из-под сладкой опеки родителей, из-под дарующей или карающей по своему усмотрению всесильной десницы супруга, из-под власти обычаев, традиционных условностей, приличий и норм. Вызов, дерзко брошенный тем, от кого постоянно зависел, кто считал себя вправе диктовать и навязывать тебе свою волю, — разве есть иной, лучший способ утвердить свою самостоятельность и свободу?
Случай шел Джумагуль навстречу, подсказывал способ осуществить свое намерение.
Через несколько дней после встречи с Турумбетом Джумагуль вызвала к себе Муканова — директора только недавно организованного в Чимбае детского интерната. Смуглый худой парень с курчавыми волосами оказался на редкость застенчивым. Потупив глаза, он тихо, односложно отвечал на все вопросы заведующей женотделом, и единственным желанием его, как показалось Джумагуль, было поскорее выбраться из этого кабинета.
Дела в интернате шли неважно: детей мало — беспризорные сироты, которые, вероятно, только потому и оказались в интернате, что некому было за них заступиться; оборудования почти никакого — несколько пустых комнат, прежде принадлежавших какому-то бакалейщику; обучение велось каждым воспитателем на свой манер — без программ, без учебников. Впрочем, тут уж вины Муканова не было: Джумагуль не хуже Муканова знала, что учебников на каракалпакском языке не существует, что их еще только предстоит создавать.
Из всего рассказа директора интерната порадовало лишь то, что среди преподавателей оказалась знакомая — жена Нурутдина Маджитова Фатима.
Джумагуль распрощалась с Мукановым, решив про себя, что человек он вялый и беспомощный, которому волов погонять, а не ребят воспитывать.
Первое впечатление оказалось обманчивым. Джумагуль убедилась в этом тотчас, как только переступила порог интерната. Да, оборудования почти никакого — голые стены, и одежда на детях латаная-перелатаная, и обед на столе — бурда постная. Но зато сколько задорного огня, увлеченности, света пытливой мысли в лицах ребят! У забитых, изнывающих от безделья и скуки таких лиц не бывает. С нескрываемой гордостью воспитанники демонстрировали Джумагуль свои рисунки и наивные фигурки зверей, вылепленные из глины, читали стихи, звавшие в последний и решительный бой, показывали акробатические номера. Какой-то малыш, уязвленный тем, что про него забыли, не обращают внимания, взобрался на скамейку и во весь свой писклявый голос, будто стихи, стал декламировать таблицу умножения. Он тоже кое-что может, он не меньше других достоин внимания!