— Что ж ты молчишь? Отвечай! — не дождавшись положенного ответа, растерялся ее партнер.
Ага, она, кажется, должна ответить: «Мама, я не хочу, я боюсь выходить замуж! Пожалейте свою бедную дочь, мама!..»
Собрав все силы, прижав к груди дрожащий подбородок, она как будто выдохнула, выплеснула из себя:
— Я не хочу, не нужно, мама! Зачем тебе убивать свою дочь?!..
И зал притих. Волнение и страх, прорвавшиеся в этом вопле, проникли даже в самые черствые, загрубелые сердца. И что-то дрогнуло, отозвалось в них человеческим состраданием. Была ли здесь причиной тревога, которая в тот миг владела Джумагуль? Иль, быть может, раскрывшаяся вдруг живая память о собственной боли, о горе многих подруг? Кто знает...
Но это продолжалось недолго. Словно очнувшись от шока, зрители подались вперед, разглядывая странную съежившуюся на полу фигуру. И уже кто-то удивленно воскликнул: «Женщина! Это ведь настоящая женщина!..» Ропот становился все громче, настойчивей. Уже поднимались со своих мест зрители задних рядов. Какой-то твердый предмет ударился о стенку над головой Джумагуль. И будто раскат небесного грома потряс дом бакалейщика: «Женщина!»
А женщина, еще только что жалкая и беспомощная, поднялась, вышла вперед и, став перед зрителями, глядела прямо в зал, в горящие ненавистью глаза, в искаженные криком лица. Это был вызов.
Протиснувшись сквозь ряды, к Джумагуль кинулся какой-то вислоусый мужчина. На минуту ей показалось, будто видела она уже когда-то это скуластое, со сросшимися на переносице бровями, болезненно бледное лицо... Выскочивший на сцену Маджитов успел оттолкнуть вислоусого. В следующее мгновение Джумагуль оказалась за широкой спиной Ембергенова. Неторопливо, с нарочитой ленцой он расстегнул кобуру, вытащил револьвер и, поигрывая им, стал с лучезарной улыбкой разглядывать зал.
— Пошумели и хватит, — произнес он очень миролюбиво, когда гвалт поунялся. — Будем считать, инцидент исчерпан. Представление продолжается.
— Женщина... Она женщина!.. — крикнул кто-то из задних рядов.
— Ну и что? Впервые живую женщину видишь? А если такой уж стыдливый — вон дверь, никто не держит.
Несколько человек поднялись, не оглядываясь, пошли к двери.
— Эй, ты, мужчина! — окрикнул Ембергенов одного из них и, когда тот остановился, коротким быстрым движением подобрал валявшуюся у ног рыжую бороду — видно, кто-то из участников представления потерял в суматохе, — размахнулся, что есть силы швырнул в зал. — Возьми, пригодится.
Зал ответил веселым хохотом.
Спектакль пришлось начинать сначала.
Что было потом, Джумагуль помнит смутно. Откуда-то со стороны донеслись возмущенные и сочувственные возгласы, кто-то хлопал в ладоши, несколько раз в уши вонзался пронзительный свист. Джумагуль жила в другом мире. Ее хотели насильно, против воли отдать за калым щербатому, рыжебородому старику. Она изнывала от горя, плакала, и сквозь слезы ей виделась полузабытая физиономия Айтен-муллы. Потом появлялся джигит, который, смущаясь, говорил ей ласковые слова, и этот джигит почему-то напоминал ей Турумбета, другого, давнего Турумбета, того, который приезжал ее сватать в далекий аул над Еркиндарьей. Дальше, однако, все поворачивалось не так, как было у Джумагуль: покорная воле родителей, девушка уезжала к рыжебородому старику и, не в силах превозмочь к нему отвращения, не в силах забыть свою загубленную любовь, кончала жизнь самоубийством.
Странное чувство испытывала Джумагуль после спектакля. Будто снова, второй раз прошла она кругом своей жизни, заново пережила надежды и разочарования.
Сбросив театральный костюм, надев свое собственное платье, она почувствовала облегчение и еще какую-то неясную, волнующую радость. Так, должно быть, чувствует себя человек, сумевший доказать себе и всем окружающим, что он отныне свободен и не подвластен ничьей насильственной воле. От этого ощущения хотелось петь, смеяться, крепко стиснуть кого-то в объятиях.
У ворот интерната ее ждал Ембергенов.
— Вы? — удивилась, пожала плечами Джумагуль.
— После такого представления нельзя вам одной — опасно.
— Значит, теперь буду ходить под конвоем?
— Я не конвоировать, а патрулировать вас собираюсь.
— А это разве не одно и то же? — рассмеялась Джумагуль.
Поначалу беседа не клеилась. Ембергенов расспрашивал Джумагуль о школе, где она занималась, о жизни в Турткуле. Затем стал рассказывать сам.
Нелегкая да в общем и не очень благодарная у него работа — все с преступниками и с преступниками. Конечно, преступник преступнику рознь. Один по неведению, по глупости своей с врагами связался. Ему растолкуй что к чему, глаза на правду открой, он и сам за эту правду драться пойдет. Другой — враг убежденный, до самого корня. Такому толкуй не толкуй — врагом был, врагом и останется.