...У него красивые губы и руки теплые, добрые... Его зовут Оракбай... Оракбай Ембергенов.
Даже самое лучшее имя не спасет человека от злой судьбы. Даже самое прекрасное название, данное аулу, не ограждает его от бед и напастей.
В первый момент, когда, выбежав на рассвете из дома, Калий увидел землю, опушенную искристым инеем, он онемел. Затем, потрясая кулаками в воздухе над головой, разразился бранью:
— Какой же ты Бахытлы, провалиться бы тебе сквозь землю, сгореть в геенне огненной, сгнить в пасти дохлого шакала! Какой же ты Бахытлы, спрашиваю я тебя?! Мангит! Мангит ты и есть!
Но криком Калия соседей не удивишь — привыкли: каждое утро, точно петух, горланит на всю улицу. Сегодня, однако, что-то уж очень он разошелся. В дверях, протирая глаза, появляется Орынбай, за ним Сеитджан, Салий, все жильцы большого тозовского дома.
Вопросов Калию задавать не нужно — все ясно. Слишком ясно.
Натягивая на ходу чапан, Орынбай устремляется в сторону нового канала, к полям, обещавшим такой богатый, сытный год. За ним молча ступают другие. Ни громких разговоров, ни шепота.
Съежились, поникли, будто крылья подбитого голубя, острые листья джугары. Побелели недозревшие колосья пшеницы. Даже тыква и та не выдержала встречи с нежданным губительным заморозком. Только хлопок да рис и уцелели.
Дехкане стояли с поникшими головами, молчали. Так стоят над свежей могилой кормильца. Сколько трудов, сколько надежд здесь похоронено!..
Нарушил молчание неизвестно откуда появившийся Мамбет-мулла.
— За грехи наши, за грехи наши тяжкие, — произнес он тихо, невнятно, будто с самим собой разговаривал.
Но его расслышали.
— Ты еще будешь голову морочить! — грубо оборвал его Сеитджан и, обернувшись к дехканам, сказал: — Ждать нечего. Что можно собрать — собирайте.
— Чего соберешь здесь? Верблюд и тот есть не станет, — откликнулся кто-то из стоявших рядом.
— Ох, не выжить нам этой зимой! Все с голоду помрем, все, как мухи! — всплакнула старуха с изможденным лицом.
— Ну, заупокойную завела! — напустился на нее Салий. — Рис будет? Будет. Хлопок вон в сохранности соберем.
— Хлопком, душа моя, не прокормишься.
— А мы его на хлеб и выменяем, — подсказал Орынбай.
— Как же, выменяешь! А по поставкам что сдавать будешь? Блох?
— Жаль, Туребая нет. Объяснил бы он тебе, дураку: у нас теперь государство какое? Народное. Это как, по-твоему, понимать нужно? А так, что ежели недород, или заморозки, или какая другая беда в одном ауле случится, все другие аулы придут к нам на помощь: нате вам, братья, хлеба и соли, и все, чего вам еще не хватает, а случится у нас беда, вы нам поможете. Вот она как свою линию строит, советская власть!
По вызову из окрисполкома Туребай выехал в город. На душе у него было невесело. Он представлял себе, что скажет Курбанниязов, услышав о гибели урожая, как громыхнет кулаками по столу, и его заранее бросало в жар. Конечно, хвалить аксакала не за что. Но, если подумать, и поносить его вроде бы нет причин: ну разве ж повинен он в том, что заморозок все побил?
Так и ехал Туребай по знакомой дороге, размышляя над тем, как бы помягче поднести Курбанниязову скверную новость, подбирал слова покруглее, прикидывал цифры поменьше. И вдруг — будто кто его в сердце ужалил. Не о том страдаешь, аксакал! Тут — народ без хлеба на зиму остается, план по поставкам выполнить нечем, а ты о себе — как тебя встретят, что на прощание скажут? Да пропади он пропадом, этот Курбанниязов! До чего человека довел! Вместо дела о собственной шкуре печется. И ты, аксакал, тоже хорош — чего ни придумал только, чтобы себя уберечь! А мне что? Выговор — так выговор, а снимут совсем — тоже беда не большая. Аул бы от голодухи спасти — вот о чем забота твоя!
Занятый своими мыслями, Туребай не обратил внимания на всадника, который с ним поравнялся. А когда поглядел, и хотел бы в сторону куда-нибудь отвернуться — поздно. Да и всаднику, видно, встреча с Туребаем как гвоздь в сапоге. Но теперь уже делать нечего...
— Э-хе, аксакал, рад на добром пути тебя встретить! — широко улыбаясь, приветствует его Дуйсенбай. — В город?
— Куда ж еще по этой дороге! Ясно, не в рай! — огрызается аксакал и резко дергает узду, отчего его кляча переходит на мелкую рысь.
— И я вот на базар собрался — хром на ичиги нужен, — будто и не приметив грубости Туребая, все так же лучезарно улыбается Дуйсенбай.
Он делает еще несколько натужных попыток завязать разговор, но аксакал не откликается, не смотрит даже в его сторону, и Дуйсенбай умолкает.