Баи молчали, оценивали про себя всю выгоду и риск этого дела. Первым, покручивая длинный седеющий ус, сказал свое слово Зарипбай:
— Хитро придумано. Пожалуй, попробуем...
— Не прогадать бы! — беспокойно бегая глазами с одного на другого, мялся в нерешительности Кутымбай.
Верный своему обычаю, Дуйсенбай промолчал: куда торопиться? Такое дело с кондачка не решают. Нужно обдумать, взвесить, подсчитать все как следует. Выгодно — не выгодно...
Но Курбанниязов не давал времени на размышления. Он требовал немедленного согласия и клятвенных заверений, что тонко разработанный им план голодного штурма Советов будет выполнен всеми участниками сегодняшней сходки беспрекословно. Он убеждал:
— Куда ни кинь, со всех сторон нам выгода. Весной этот хлеб тому же бедняку, у которого купил, втридорога продашь. Выгода! Скрутит его голод, за горло возьмет. Кто виноват? Советы! Опять наша выгода! А когда взвоет он волком, тут как раз спаситель наш и нагрянет — Джунаид-хан со своими верными нукерами только нашего сигнала и ждет. Конец тогда всем революциям, и реформам, и автономиям! Бог, хан и палач — вот кто будет властвовать тогда на нашей земле!
Курбанниязов вытирает со лба пот, обводит взглядом лица собравшихся: убедил? Но баи молчат, и тогда он наносит последний удар:
— А кто в трудный час выслуживался перед Советами, шел против нас, против нашей святой веры — тому кровь и смерть!
— Кровь и смерть! — эхом откликнулся молчавший до сих пор ишан Касым. — Потому что вера, не защищенная хлыстом, страшней самой ереси! Аминь!
...В следующее воскресенье — долгий базарный день — цены на зерно круто пошли в гору.
Наступала зима 1926 года.
— Вас просит к себе Баймуратов.
Это было первое, что услышала Джумагуль, придя в окружком. Конечно, она не ждала, что, увидев ее на сцене, Баймуратов придет в восторг и бросится поздравлять. Но и того, что пришлось ей услышать на этот раз от секретаря окружкома, она тоже предполагать не могла.
Баймуратов встретил ее вопросом:
— Тебе объясняли, зачем ты направляешься в Чимбай, какие обязанности возлагаются на заведующего женотделом?
Джумагуль молча кивнула.
— Выступать на сцене, песенки петь?.. А танцевать не пробовала?
Он прошелся по кабинету, сердито захлопнул отворившуюся дверь.
— Девчонка! Да как ты теперь с людьми разговаривать будешь, какой авторитет?! И свой замарала, и наш — всего окружкома!
— Товарищ Баймуратов, мне так хотелось... я думала...
— Ни о чем ты не думала! — перебил секретарь и без того уже заикавшуюся от страха Джумагуль.
Он еще несколько раз из угла в угол прошелся по комнате, остановился перед Джумагуль, сказал уже поспокойней:
— Ну, представь, я бы или Ембергенов на виду у всего народа стали кукольный театр разыгрывать! Уважали бы нас, слушали после этого люди? А? Ты пойми — разве я против таких представлений? Очень даже полезная вещь, мозги просветляет! Только не в том твоя роль, чтоб самой по сцене носиться, — все роли сама не сыграешь. А вот смогла б ты других девушек на это дело поднять, из домашнего заточения вывести, к учебе, к труду привлечь — тогда молодец! Вот в чем она, твоя настоящая роль!
Джумагуль, будто провинившаяся школьница, моргала глазами, не смея вставить слова или тем более возразить.
— В школе дела ни к черту, женщины как в норах своих сидели, так и сидят, каждый день со всех сторон одно только и слышишь — здесь за калым кого-то продали, там за калым кого-то купили, а ты... эх! — И Баймуратов в сердцах пнул ногой свалившуюся на пол крышку чернильницы. Поднял, положил на место, снова повернулся к Джумагуль. — Ну, вот что: думай, подбери материал, с Маджитовым посоветуйся — толковый товарищ, — будем твой вопрос на бюро обсуждать.
Джумагуль вышла из секретарского кабинета обескураженная. По простоте душевной ей представлялось, что, решаясь подняться на сцену, она делает нужное и полезное дело. Во-первых, пример для других. А потом — разве никакого следа не оставит в сердцах зрителей то, что увидели и почувствовали они тогда в доме бакалейщика? Значит, ошиблась, и прав Баймуратов? Наверное, прав. Нужно школой заняться, с женщинами поближе сойтись, что-то делать...
В тот же день вместе с Нурутдином Маджитовым Джумагуль направилась в школу. Собственно, то, что она увидела, школой можно было назвать лишь условно. Старый облезлый холодный дом. Земляные полы. Несколько колченогих неструганых скамеек. Но даже не это привело Джумагуль в уныние — ученики. На всю чимбайскую школу, единственную в городе, этих учеников было всего десятка четыре, девочек среди них — восемь. Школа работала только первый год, и потому все они, от мала до велика, занимались в одном классе.