— Ты прости меня, что я тогда тебя так... — негромко говорит Джумагуль и сжимает женщине руку.
— Я «прости»? — искренне удивляется Кызларгуль. — Дурой была, вот и все! Спасибо, глаза мне открыла.
На этот раз молчание длится недолго.
— А знаешь, вот бегаем мы, ругаемся, радуемся, если что по-нашему получается, плачем, когда не выходит... И вдруг со смертью столкнешься... Не своей — вообще...
— С чего это тебя на кладбищенские раздумья потянуло? — перебивает Джумагуль жена Коразбекова.
— Нет, ты послушай... Смерть... И вдруг все то, что было твоим счастьем, твоим горем, из-за чего ругалась, мучилась, ночей не спала, — все вдруг становится в твоих глазах таким пустым, ничтожным, глупым... Не думала об этом?
— Отчего же не думала? От этих мыслей, милая, никто не уйдет. Смерть, она многих вещей истинную цену устанавливает — где чистое золото, а где подделка... — и, поразмыслив, обведя ясным взглядом Джумагуль, спящего в постели ребенка, жена Коразбекова добавляет: — Только нельзя, неправильно это ценности жизни мерять глубиной могилы. Так, душа моя, мудрые люди, слыхивала, толкуют...
Весть о создании МТС встретили в ауле с настороженностью и опаской: что она за штука такая, к добру или к злу? Мнения высказывались разноречивые.
— Деды и прадеды наши не глупее нас были, а чтоб железом землю ковырять, которая, как мать родная, человека кормит, такого никогда не бывало, — рассуждали те, кто стоял поближе к Мамбету.
— А русские люди железом и пашут, и жнут, а хлеб их не хуже нашего, — возражали другие.
— Ну русские нам не пример — они и свинину едят!
В первые дни даже Туребай этому доводу ничего не мог противопоставить.
Но как это часто бывает, там, где бессильны слова, лучшим доводом становится дело.
С первых же дней по приезде в аул, не дожидаясь общих собраний и коллективных решений, Александр, засучив рукава, стал к наковальне. Салий — единственный в Мангите кузнец — только диву давался, как ловко орудует Александр клещами и молотом, какие чудеса творит он с железом. Будто и вправду оживало оно в руках русского мастера. Такое искусство в глазах рабочего человека многое значит. И Салий — опытный кузнец, не одного коня на своем веку подковавший, ошиновавший не одно колесо — проникся к приезжему почти благоговейным уважением. Он добровольно взял на себя обязанность подмастерья — раздувал мехи, шуровал уголь в печи, закалял или отпускал поковку и при этом не сводил глаз с Александра, с его рук.
С Салия все и пошло. Однажды, пока в горне раскалялся металл, он спросил Александра:
— Скажи, брат, как понимать это слово твое — МТС?
Занятый делом, Александр не стал вдаваться в подробности:
— МТС — это кузница. Только в этой, в твоей, мелочь куют, а там... Ну, как бы тебе попроще сказать?.. Там куют народный достаток. Ясно?
С этого дня Салий стал самым рьяным агитатором за МТС. Кто б ни пришел, ни заглянул к нему в кузницу — а в весеннюю пору редкий дехканин обойдет ее стороной, — первым делом он должен был выслушать проповедь кузнеца. Эмтээс превратилась в его устах в мэтэсэ, а Александр именовался теперь Мэтэсэ-джигит. И чем больше людей посещало кузницу Салия, выслушивало его горячие речи, тем больше сторонников МТС становилось в ауле. Впрочем, самые веские доводы в пользу машинно-тракторной станции дехкане уносили все же не в голове, забитой путаными объяснениями Салия, а в карманах или на плече — искусно выкованный Мэтэсэ-джигитом кетмень, починенный после многих лет бездействия ржавый замок и даже — гордость владельца — ходики.
Особым испытанием для авторитета приезжего стал чигирь — простейшее водоподъемное колесо. Простейшее-то оно, конечно, простейшее — хитрого в нем ничего, а вот за зиму, пока не работало, что-то разладилось в нем, и теперь, сколько ни бьются дехкане, ни с места. Уже и подымали, и опускали его, и в воду под черпаки лазили — вдруг там, под водой, что цепляет, — а чигирь будто мертвый. Тут и кинулись люди за Мэтэсэ-джигитом. Осмотрел его мастер, деревянную ось, которая от влаги разбухла, металлической заменил, на кольца поставил, и завертелся чигирь, захлюпала в арычке вода.
Но настоящая слава пришла к Александру, когда, быть может, сам того не желая, завоевал он симпатии женщин. А произошло это так.
Всю дорогу, пока ехали из Чимбая в Мангит, Турумбет отчужденно молчал, сторонился долгого разговора. «Переживает парень, что с Джумагуль, с дочкой не повидался», — решил про себя аксакал. Но потом явилась другая догадка: возгордился, брезгует нами, шибко грамотный стал! И, обиженный этой догадкой, начал донимать Турумбета вопросами. Тот отвечал неохотно, будто трудов ему стоило выдавить из себя несколько слов.