— А по-твоему, наоборот? — в голосе Баймуратова уже звучало раздражение. — Каждому и всякому покажи, что ты такой же, как все?!
— Зачем же показывать? Нужно быть! — спокойно парировала Джумагуль.
Баймуратов поднялся.
— Выходит, я, по-твоему, должен вместе со всеми махать кетменем?
— Отчего же, если нужно?..
Он громко, наигранно рассмеялся:
— Ох, боюсь, весь свой авторитет размахаю...
Баймуратов ушел недовольный, как показалось Джумагуль, рассерженный даже. Да и она через час уже досадовала на себя: и чего это ей вдруг взбрело в голову секретаря поучать? Но теперь уже поздно: пока слово не сказано — оно твой узник, сказано — ты его пленник.
Настороженно, с тяжелым предчувствием ждала Джумагуль нового разговора с Баймуратовым. Старалась и не могла представить себе, как он ее встретит: сурово и официально или с шуткой, за которой таится неприязнь и ожидание. Ожидание первого же ее промаха.
Предчувствия оказались напрасными: Баймуратов сам пришел к Джумагуль в кабинет, и в улыбке его, в дружеском жесте не было ни начальственной снисходительности, ни фальшивого панибратства, ни подстерегающей напряженности. Так, словно и не было того разговора, он запросто подсел к столу Джумагуль, оперся на него локтями, спросил:
— Чем заниматься будешь?
— Хочу выбрать из списков тех, кто в школу не ходит, с родителями поговорить. С каждым в отдельности.
— Сама со всеми и будешь говорить? Тогда, значит, с годик не трогать тебя — занята будешь? — лукаво улыбнулся Баймуратов.
Джумагуль поняла его намек, смутилась:
— Не одна, конечно, — Маджитов, жена его, Муканов из интерната...
— Я вот о чем хотел с тобой говорить, Джумагуль, — сразу стал серьезным Баймуратов. — Что в школе и в интернате товарищей расшевелила — списки составили, работу с родителями ведете, — это все хорошо. С детьми у тебя, чувствую, будет порядок. А что насчет женщин? Ты ведь у нас прежде всего женотдел!
Джумагуль ответила не сразу, обдумывала.
— Ну вот, несколько случаев продажи девушек за калым выявили. Пресекли...
— Так. Что еще?
— Одна женщина приходила ко мне — муж избивает. Вызвала его, поговорила.
— Еще! — настаивал Баймуратов.
— А больше, пожалуй, ничего, — вынуждена была признаться Джумагуль.
— Вот об этом мне хотелось бы как раз вместе с тобой подумать...
Разговор продолжался больше часа. Вечером Джумагуль записала в свою тетрадь:
«Женотдел существует не только для того, чтобы выполнять обязанности негативные (Баймуратов мне объяснил: негативные — значит отрицательные), не только для того, чтобы не разрешать кому-то продавать девушку за калым, не позволять мужу или отцу превращать женщину в домашнее животное, не допускать, чтобы кто-то унижал и растаптывал человеческое достоинство женщины. У женотдела есть еще функции утвердительные: учить и воспитывать женщин, привлекать их к общественной жизни. Этой стороной вопроса я до сих пор занималась плохо, а если честно, не занималась совсем. С чего начинать? Баймуратов считает, что единственно верный путь, кроме учебы, конечно, — коллективный, полезный для общества труд. Для этого необходимо создать производственные артели — швейные, ткацкие, ковровые и какие я еще сумею придумать. На первых порах в этих артелях должны работать только женщины — иначе мужья и отцы их не пустят (учитывать психологию и традиции!). Потом постепенно эти артели должны превратиться в смешанные. Нужно: 1) найти 10 — 12 женщин, которые согласились бы объединиться в артель; 2) добиться в окрисполкоме помещения, пригодного для этой цели; 3) выяснить точно, каким делом могли бы заняться женщины и что для этого дела нужно — швейные машины, ткацкие станки, шерсть, пряжа, нажницы.
А насчет того разговора, про авторитет, ни слова. Значит, согласился!»
Дуйсенбай не ждал, что Турумбет прибежит к нему в первый же день по приезде — с дороги устал, опять же целый год дома не был, с матерью не видался.
Он не удивился, не дождавшись Турумбета и на другой день, — осторожность, осторожность прежде всего! Зачем на глазах у всего аула свою дружбу показывать? И так злые языки одной ниточкой уже их связали.
На третий день Дуйсенбай узнал стороной, что русский парень, который прибыл в аул какую-то там МТС строить, остановился на жительство у Турумбета. И это уже ему не понравилось. Впрочем, может, здесь имелся еще другой, затаенный смысл? Подождем, торопиться не будем.
Утро четвертого дня принесло тревогу: видно, что-то неладное творится с его верным приспешником. Проклиная тот час, когда сам выпроваживал его в Турткуль на учебу, думал с досадой: хотели быку рога выпрямить, а свернули шею. Вслед за тем скользким ужом юркнуло в груди подозрение: а может, он за мою шкуру уже барыш получил?.. Больше ждать было нельзя.