Накинув халат, напялив на босу ногу кауши, Дуйсенбай кинулся из дому. Однако чем дальше он шел, тем медленней, тяжелей становился его шаг. Уже совсем вялой, шаркающей походкой он приблизился к юрте Турумбета, но не вошел, а проплелся мимо. Теперь все ему ясно: так вот, значит, зачем пустил Турумбет в свой дом этого русского — чтоб спрятаться за ним, как за щитом, за крепостной стеной!.. От такой догадки на сердце не полегчало. Наоборот. Тревожные мысли роились в голове Дуйсенбая. Собака, которая не стащила мяса, прятаться не станет. А если стащила? Если перекинулся Турумбет на другую сторону, к большевоям пошел в услужение? Ой, плохо тогда Дуйсенбаю придется. Как той собаке.
Дуйсенбай рванулся было бежать к аксакалу. Все расскажет, все подвиги славного нукера, как в дастане, опишет! Сдержался. Нужно обдумать. Утопить Турумбета — дело нехитрое, однако не потянет ли утопленник за собою на дно и самого Дуйсенбая? Что ж делать?
Дуйсенбай ушел в лес, бродил меж деревьев. Рукой бывалого чабана заворачивал и сгонял в гурт разбежавшееся стадо своих бодливых мыслей. В конце концов это ему удалось, и теперь, одну за другой, он перебирал их, как четки. Первая была совершенно отчетлива : залучить к себе в дом Турумбета и выведать, в какую сторону дует ветер. Может, все его опасения пустые — почудилось с перепугу, и Турумбет по-прежнему будет ходить послушной лошадкой в его, Дуйсенбая, узде? Если так, то и тревожиться больше нечего. Если ж окажется, что клонит джигита в чужую сторону, тогда одной рукой задрать его — пусть про страшную кару, что изменников ждет, не забывает! — а другой задарить.
Все получалось ладно, толково, мысли выстраивались караваном, и Дуйсенбай понемногу стал успокаиваться. И тут будто на острый шип наступил — аж вздрогнул: ладно, толково... А что если поздно уже и задирать, и задаривать, если все уже рассказал там этот безмозглый?! Точно дикий кабан, попавший в облаву, рванулся Дуйсенбай сквозь чащобу. Трещал под ногами валежник, сухие сучья рвали одежду. «Если поздно... если поздно», — звенело у него в ушах.
Задохнувшись от тяжелого бега, Дуйсенбай свалился на пень, обхватил руками голову.
Вольной грудью, глубоко и спокойно дышал лес. Далекие от человеческих страхов, от житейской суеты, стояли величественные деревья. Какой-то косолапый жучок, смешно шевеля усами, полз по обломанной ветке.
Тоскливый, жалобный вздох вырвался из груди Дуйсенбая. Подумалось: если поздно, так и думать уж больше нечего — руки за спину и пошел, куда поведут... Только, наверно, не поздно, не поздно еще, потому что не гулял бы он сейчас по лесу и этих деревьев не видел, и неба сквозь зеленые промоины, и этого жучка тоже не видел. Значит, есть еще время, можно еще что-то придумать...
Придумал: нужно задобрить новую власть и тем свою преданность ей доказать. Даже аллах и тот жертвоприношениям больше, чем самой горячей молитве, верит. Даже он рабам своим за обильное приношение грехи может простить. А люди — тем более. Весь вопрос — чем пожертвовать?
Дуйсенбай перебирал в уме одно за другим, но так ни на чем и не остановился — того жалко, этого вроде маловато. Решил — время покажет.
Возвращался в аул уже затемно. По дороге подсчитывал: и этому богу жертвуй, и тому подноси — так и разориться недолго. У каждого человека один бог должен быть. А кто мой? Сплюнул с досадой: сам себе бог, на себя и молиться буду!..
Весь следующий день Дуйсенбай просидел на завалинке у своего дома — караулил Турумбета, да так и не выследил — то ли этот ленивый пес на улицу и глаз не кажет, то ли стороной байский двор обходит. К вечеру, когда женщины идут за водой, Дуйсенбай валкой неторопливой походкой направился к каналу. Расчет его оправдался: с тяжелой горлянкой на плече навстречу ему шла Гульбике. Остановил, с масленой улыбкой на лице стал расспрашивать:
— Говорят, радость у тебя большая — сын вернулся из города?
— Вернулся, вернулся, бай-ага.
— Чего ж ко мне не придет, старые глаза не потешит? Или ученым стал — загордился, с нами знаться не хочет? А?
Старуха пролепетала в ответ что-то невнятное. А Дуйсенбай продолжал:
— Молодежь теперь — не то что мы были: обычаев не уважает, к старикам почтения никакого. Э-хе-хе... Да ладно, пусть придет — подарок ему к возвращению приготовил...
Турумбет не пришел. Зато Гульбике появилась в тот же вечер: