— Хворает сынишка. Велел низко вам кланяться.
Это была явная ложь, но Дуйсенбай не стал обличать старуху. Делая вид, что поверил ее словам, сочувственно поцокал языком, произнес:
— Какая досада! Ну ничего, даст бог, выздоровеет. Вот, передай, — и он указал старухе на лежавший у стены свернутый ковер.
Гульбике не заставила Дуйсенбая повторять свое предложение дважды. Ухватившись за край, она поволокла ковер к двери, взвалила на плечи и под тяжестью его, не удержавшись на ногах, рухнула. Дуйсенбай криво усмехнулся, помог старухе подняться, подал ей на спину ковер.
Турумбет не явился к нему и после этого.
Шло время. Терзаемый подозрениями, Дуйсенбай бродил по аулу, заглядывал в лица прохожим, прислушивался ко всем разговорам. Нет, пока его имя не поминалось. Говорили о хлопке, о том, что в Чимбае открыли дом, где живые тени по стене ходят, о строительстве какого-то мэтэсэ, ради которого и приехал в аул русский джигит. Об этом говорили чаще всего. Третьего дня, увязавшись за аксакалом, Дуйсенбай вышел за околицу, за которой лежали облоги. Дехкане, мужчины и женщины, рыли какие-то не очень глубокие канавы. Поначалу Дуйсенбаю подумалось — роют арыки. Но зачем здесь арыки, если воду на эти облоги никаким чигирем не подымешь? К тому же, присмотревшись, заметил, что канава эта ни входа, ни выхода для воды не имеет — замкнутая. Улучив момент, спросил Сеитджана:
— Не пойму, чего здесь копаете?
— Мэтэсэ будем строить.
Опять мэтэсэ.
— Это что же за невидаль такая, скажи на милость?
— Долго объяснять — сам увидишь.
Так ничего и не понял Дуйсенбай, но заподозрил неладное.
Встретиться с Турумбетом довелось ему неожиданно — на сходе, где обсуждался вопрос об организации школы. Дуйсенбай сидел в углу чайханы, поглядывал искоса на Турумбета, старался по лицу распознать, какая у того на душе тайна. А Турумбет словно и не видит Дуйсенбая, сидит — не оглянется, головы не повернет в его сторону.
Выступал Туребай.
— Советская власть, — говорил он, — такой фирман огласила, чтоб все, кому восемь лет стукнуло, в школу на обучение шли. А кто пацана своего или дочку пустить не захочет, того, значит, всем миром судить будем. Это раз. Теперь хочу вам сказать, школа будет здесь же, в ауле, так что ни в город, никуда дите свое отправлять не потребуется. Учителя знаете — вот он сидит, Турумбет.
Многие до схода знали еще, что Турумбет возвратился учителем и может теперь азбуке и счету до тысячи обучать. Но и те, кто не знал и кто знал, тоже повернули головы в сторону Турумбета, который сидел на супе, скрестив под собой ноги.
Выждав минуту, Туребай заговорил снова:
— Позвал вас на сход, земляки, чтоб держать с вами совет: где школу размещать будем? Кто подскажет?
Орынбай, сидевший у входа, крикнул:
— Чего не терял, и разыскивать не трудись — нет такой юрты, чтоб под школу годилась. Стало быть что? Строить, стало быть, нужно.
— Да мы уж прикидывали — долгое дело, — ответил аксакал.
— А чего торопиться — подождем, — долетело откуда-то сбоку.
Туребай посмотрел в сторону голоса, сказал твердо:
— На той неделе учебу начнем. Хоть на улице.
Кто-то советовал на время приспособить под школу амбар, что принадлежал прежнему аксакалу, кто-то чайхану, где сейчас заседали. И то, и другое было отвергнуто: амбар за полной негодностью — того и гляди, обрушится, чайхана — потому что это было единственное место, где встречалось и обсуждало все новости и насущные дела мужское население аула. К концу вечера, когда разговор зашел в тупик и, казалось, решения уже не найти, неожиданно заговорил Дуйсенбай:
— Не стану скрывать, земляки: обошел меня аллах, не дал счастья услышать в собственном доме голос ребенка. А знаете сами: дом, где есть дети, — базар, дом без детей — мазар. Кладбище... Вот и решил я сейчас: может, хоть на старости лет?.. Свои, не свои — не в том дело... Одним словом, чего вам скажу? Дом мой знаете? Две комнаты отделяю! Для школы. Чтоб все как в красном фирмане записано...
Люди притихли, не зная, как отнестись к такому великодушию бая, а он, смахнув набежавшую было слезу, тяжело вздохнул, сел на место, сложенными в лодочку ладонями молитвенно отер лицо.
Против предложения Дуйсенбая возражал только один человек — Турумбет. Он говорил что-то насчет неудобств, насчет того, что байские кобели могут, сорвавшись с цепи, искусать всех детей. Но его не стали слушать: лучшего помещения не было, а собаки... что ж, может, в них как раз и спасение — куснут одного, есть причина своих сорванцов не пускать больше в школу...
Дуйсенбай был доволен: одной пулей в две цели попал. Пусть скажут теперь, что он против новой власти идет! А Турумбет... Хочешь не хочешь, милый, каждый день теперь будешь в мой дом ходить, глаз с тебя не спущу!