В четверг, как и было договорено на сходе, к Дуйсенбаю пришли Турумбет, Орынбай, Сеитджан, Калий и еще несколько человек, из тех, кто умел малярничать или плотничать. В сопровождении радушного хозяина осмотрели дом, договорились между собой, как отгородить две комнаты, где будет располагаться школа, от остальных помещений, и, закатав рукава, принялись за работу.
Весь день Дуйсенбай неотступно следовал за Турумбетом — куда тот, туда и другой. На закате, когда строители уже собирались расходиться, шепнул:
— Останься, есть разговор.
Турумбет притворился, будто не расслышал этого шепота, но Дуйсенбай властно взял его за руку и, пока строители расходились, задавал ему все новые и новые вопросы — и какой грамоте будет он обучать детей, и сколько букв в арабском алфавите, и правда ли, будто объявился мудрец, который может в каждой юрте по маленькому солнцу зажечь, так что ночью будет светло, как в полдень на улице? Турумбет отвечал, с тоской в глазах наблюдая, как уходит последний строитель. А когда в комнате, кроме них, никого не осталось, Дуйсенбай рассыпался мелким смешком, ткнул Турумбета пальцем в грудь.
— Экий ты, браток, несообразительный стал! Я тут такой бешбармак приготовил! Сам понимаешь — всех за дастархан не посадишь, не напасешься на столько ртов. Намекаю тебе, за полу дергаю, а ты как анаши накурился — не видишь, не слышишь. Пойдем, пойдем в комнату. — И он потянул Турумбета за собой.
Дастархан был накрыт действительно ханский: фрукты и сладости, орехи и персидский инжир. Посреди всех этих лакомств красовалась бутылка с темной прозрачной жидкостью, оклеенная яркой блестящей бумагой.
Усадив Турумбета на самое почетное место, обложив подушками, как обкладывают младенца, чтоб тот не свалился, подоткнув под ноги атласное одеяло, Дуйсенбай принялся потчевать гостя:
— Кушай, пожалуйста... Вот это попробуй... Да ты не стесняйся, душа моя, ешь...
Он подкладывал и подливал Турумбету искристую жгучую жидкость и, как подобает хозяину, не досаждал гостю вопросами. Уже только после того как было съедено мясо и изглоданы мозговые кости — лучшую, конечно, хозяин поднес Турумбету, — после того как бутылка была допита до дна, Дуйсенбай поинтересовался:
— Надеюсь, мой скромный подарок пришелся тебе по вкусу?
— Подарок? — искренне удивился гость. — Это какой же?
С той же приятной улыбкой хозяин напомнил:
— Ковер... Такой чистой шерсти, ворсистый такой...
— Не знаю... не видел...
Дуйсенбай про себя крепко выругался: проклятая старуха, вон что придумала! Но вслух произнес мягко, душевно:
— Мамаша твоя... разве не отдала?.. Забыла, наверно. Ну, пустяк, не стоит об этом. Я тебе тут подарок получше припас.
Турумбет посмотрел на хозяина вопросительно, в осоловелых глазах его мелькнула какая-то мысль.
— А за что мне подарок?.. Я теперь... Ты меня знаешь?.. — проговорил он заплетающимся языком.
Дуйсенбай ощерился редкими гнилыми зубами, мохнатые брови его сошлись к переносице, хотел сказать что-то резкое, но вместо того чуть не пропел:
— Что обещал тебе, то и получишь, браток. Все получишь!.. Помнишь, говорили с тобой: в жизни мужчины семь периодов бывает. Один у тебя уже миновал — слава аллаху, с этой беспутной разделался! Теперь другой начинается... Невесту я тебе подыскал...
— Кто такая? — грубо спросил Турумбет.
— Дочку Мамбет-муллы знаешь? Она...
Гость заерзал, раскидал по полу подушки, размахивая руками, закричал пьяным голосом:
— Себе возьми эту ослицу! Будешь ездить на ней! А мне... захочу... не нужны мне твои подарки!.. Я теперь сам по себе, вольная птица — куда захотел, туда и... вот. Ни вашим, ни нашим!..
Так вот оно что: вольной птицей быть захотелось?! Ну, птенец, погоди — что запищишь, когда в клетке окажешься?!
Гнев подступил к горлу. Дуйсенбай глотнул, сказал тихо, зловеще:
— Ночью по лесу охотники ходят. Как бы не подстрелили ту вольную птицу...
— Что? — то ли не расслышал как следует, то ли не понял Турумбет.
— Ночью по лесу охотники ходят. Будь осторожен! — тем же тоном повторил Дуйсенбай.
Турумбет догадался — предупреждает, запугивает, и словно ветром выдуло хмель из его головы. Оперся руками о столик, хотел встать. Столик нагнулся, и все, что там было — кости, тарелки, подносы со сладостями, кисайки и чайник, — все это с грохотом полетело на пол. Дуйсенбай не шелохнулся, слова не проронил. Парализующим взглядом змеи он наблюдал за тем, как, ползая по полу, Турумбет собирает на стол объедки, фрукты, посуду, как затем он поднимается на ноги и шаткой походкой идет к двери. Там, у порога, он на минуту задерживается — видно, хочет что-то сказать. Но не говорит, только в ожесточении машет рукой и выходит. Дуйсенбай молча глядит ему вслед.