И Дуйсенбай стал рассказывать о приезде в аул русского парня, которого все зовут Мэтэсэ-джигитом, а зовут его так потому, что приехал он строить в Мангите какую-то кузницу по имени Мэтэсэ. Чего будут ковать в этой кузнице, от Дуйсенбая, понятное дело, скрывают, но он так догадывается, что либо кинжалы, либо золотые монеты, чтоб, значит, у них было больше денег, чем у нас. (Эту версию шутки ради как-то нашептал ему Калий.) А пока в доме, который для Мэтэсэ на околице построили, спрятаны под замком бороны, сеялки, плуги — все, что на прошлой неделе из Турткуля прислали. А еще одна новость: школа в ауле открылась (о том, что открылась она в его собственном доме, Дуйсенбай до времени решил утаить), и учителем в ней — Турумбет, тот самый джигит, что верным нукером был у Таджима.
Потом говорили другие, а в общем, вести из всех аулов были одни — открывались школы и богопротивные заведения, именуемые аптеками, создавались ТОЗы, строились большие кооперативные дома, общими силами дехкане рыли отводные каналы.
Итоги подводил сам ишан. Предав проклятию, как и положено, всех живых и мертвых вероотступников, он изложил свой план:
— Главной грешнице города, дочери Зарипбая — Джумагуль — смерть! — Бросил взгляд в сторону Зарипбая, спросил: — Отец хочет слово сказать?
— Нет! — четко, как удар подковы по камню, прозвучал ответ Зарипбая.
— Волю отца... — поправился: — Волю аллаха исполнит Таджим!..
Усатый Таджим склонился в благодарственном поклоне. Ишан продолжал:
— Одной из тех, кто, преступив закон шариата, пошла в школу, в назидание всем остальным — смерть! — И снова повернувшись к Таджиму, добавил буднично, по-деловому: — Кого там из них, сам разберешься.
Зарипбай подсказал:
— Хорошо бы на кухню яс... яс... как их там?.. — детского дома своего человека подослать. Котел там, наверно, один. Щепотка, больше не нужно.
Все, кто был в доме, повернулись в сторону Зарипбая. Один так и замер с кисайкой в руке, у другого отвисла челюсть, кто-то старательно выдавливал из себя кашель. Ишан сделал вид, будто этих слов не слыхал.
Затем, к усладе ушей Дуйсенбая, ишан заговорил про Мангит. Так выходило, что аул ожидают большие события. Отряду Джуманияза-палвана будет приказано в подходящую ночь разрыть берег канала так, чтобы вода мощным потоком хлынула на дома и посевы. Пока объятые паникой мангитцы будут спасать свое имущество, отряд проберется к дому, который называется Мэтэсэ, побьет там все, что возможно, а что невозможно, утопит в канале.
На Дуйсенбая изложенный план произвел впечатление, тем более что его-то домина стоял на возвышенности. Он уже предвкушал удовольствие, какое получит, наблюдая, как мечутся между домами соседи. Кто тащит ребенка, а у кого баран на руках.. Этот с испугу забрался на дерево, тот будто к месту прирос. А главное — все, как один, в исподнем!
Пока в воображении Дуйсенбая разыгрывалась эта уморительная картина, безмолвно сидевший до сих пор Кутымбай произнес своим гнусавым голосом:
— А школа как же?.. Про школу забыли?
Сердце у Дуйсенбая екнуло, как селезенка у загнанной лошади.
— Да что там школа? Возиться не стоит! — сказал он с безразличным видом. Но Кутымбай гнул свое:
— Школу, ее первую палить нужно! Чтоб и пепел по ветру!
«Неужто проведал?» — с тоской подумал Дуйсенбай и горько пожалел, что сразу не открылся. Но теперь отступать уже было поздно.
— Верно говорит Кутымбай: начинать нужно со школы. А мы в этот час воду как раз из канала пустим. С двух сторон, значит, как в клещи возьмем! — рассуждал Джуманияз-палван. Повернувшись к Дуйсенбаю, спросил: — Где она там? Далеко от тебя?
— Да не так далеко... Рядом, — промямлил в ответ Дуйсенбай.
— А рядом, так тебе ее и поджечь!
На том и порешили. Дуйсенбай вслух поклялся, что наказ ишана будет выполнен свято, а про себя дал страшную клятву так отомстить Кутымбаю, чтоб у того и дом сгорел, и сам в этом доме вместе со всей своей живностью.
Однако даже эта страшная клятва не сняла каменной тяжести с души Дуйсенбая. Удовольствие, которое он предвкушал получить, было испорчено — заранее и окончательно.
Уже когда заговорщики один за другим расходились, Дуйсенбай нагнулся к сидевшему за дастарханом Таджиму.
— Нукер-то твой, Турумбет, совсем от рук отбился. Боюсь, как бы про все наши дела не сказал где следует.
— Подозреваешь? — вскинулся Таджим.
— Ведет себя, знаешь...
— Ладно. Скажу Джуманиязу — прикончит.
— Не нужно кончать. Пригодится еще. Пусть попугает.
— Попугаем... — ответил Таджим неопределенно.
Так и ушел Дуйсенбай, не поняв, какую судьбу уготовил аллах Турумбету.